— Человек — открытая, постоянно меняющаяся система, — отозвался Леня, — таблетками не поможешь, тут важна среда, и притом кристальная.

— Не обязательно, — вскинулся Марк, — среда — бог, но и сам не будь плох. В любых случаях, не говоря уже об экстремальных, важны не столько условия и обстоятельства, сколько состояние души. Совесть, дорогие мои, совесть, помноженная на волю! Воспитание всегда драматично. И воспитывать, воздействовать можно только любя. Холод, несильные таблетки — вздор! Но прежде чем воспитывать других, надо совершенствовать себя, одно без другого мертво.

— Что-то уж очень обще, — заметил кто-то из сидевших.

— А конкретней — наш с вами пример. Условия далеко не парниковые, а ведь живем дружно, не киваем на обстоятельства. Я знаю людей, они есть и среди нас, которым жизнь далась нелегко, были обиды и отчаяние, и все же они оставались людьми. Так что хватит болтать попусту, а то в горло кусок не лезет.

В нем чувствовался человек твердый, с принципами и вместе с тем деликатный. Он не назвал в запале имена «пострадавших». Я знал, что не стану его потом расспрашивать, да и не скажет он мне ничего, есть вещи, которых не стоит касаться. Иное пришло на ум — вдруг подумал, что этих ребят, живущих как кочевники, ни в том памятном сорок пятом, ни еще десять лет спустя не было и в помине. И все же в чем-то они очень похожи на моих тогдашних сверстников, которых спаяло суровое время войны, родив доверчивую близость, то, что звалось фронтовым братством, чувством Родины.

Дольник появился неожиданно, когда я, обеспокоенный долгим его отсутствием, пробирался лесной тропой, собираясь ехать на биостанцию. Должно быть, он сошел на остановке автобуса — мы встретились у самой дороги, поздоровались и, закурив, присели на пеньки. Его жесткий взгляд смягчался усмешкой, заставлявшей думать о том, что он намеренно отправил меня на стационар, дабы сэкономить себе дорогое время, а заодно и меня окунуть в полевую жизнь орнитологов.

Кажется, я не ошибся. И прежде чем интервьюировать его, спросил о том, что мне самому осталось непонятным. Об этих таинственных сроках запечатления птенцами родины, весенних гнездовий. А как же они запоминают место зимовки где-нибудь в Антарктике, куда прилетели впервые, а сроки давно прошли. Он взглянул на меня, как мне показалось, даже с некоторым уважением.

— Вы, я вижу, стали вникать… Есть предположения — и у нас и у американских ученых, что на зимовке механизм включается снова. На какое именно время — это еще надо уточнять.

Он умолк, задумавшись, и, как-то невесело покачав головой, сказал: