Но это – пределы. В реальном же развитии наук поэт, как и Паскаль, наблюдал весьма своеобразные процессы: “Наши так называемые ученые принуждены заменять существенные достоинства изворотами более или менее удачными: порицанием предшественников, новизною взглядов, приноровлением модных понятий к старым давно известным предметам и пр. Таковые средства (которые, в некотором смысле, можно назвать шарлатанством) не подвигают науки ни на шаг, поселяют жалкий дух сомнения и отрицания в умах незрелых и слабых и печалят людей истинно ученых и здравомыслящих”. Пушкина интересовали в первую очередь особенности подспудного и неоднозначного воздействия подобных “обманывающих” сил-чувств на противоречивое и не-отношении замысел повести “Папесса Иоанна”, сопровожденный таким комментарием: “Страсть к знанию. Ученый (демон знания). Честолюбие”. Такие силы-чувства, незримо присутствующие в самом процессе и результатах научной работы, и порождают в ней непредвиденные поначалу конфликты.

Поэт не стремился (даже в “Моцарте и Сальери”, где речь идет об искусстве) изображать “специалистов”, поскольку его занимали более глубинные побуждения того или иного рода деятельности, “растворяющиеся” в ее особенностях. Ему была важна неизменная “канва” жизни, по которой ткутся разнообразные узоры истории, что вполне соответствовало своеобразию его мировидения и писательского призвания. “Если век может идти себе вперед, – замечал он, – науки, философия и гражданственность могут усовершенствоваться и изменяться, – то поэзия остается на одном месте, не стареет и не изменяется. Цель ее одна, средства те же. И между тем как понятия, труды, открытия великих представителей старинной астрономии, физики, медицины и философии состарились и каждый день заменяются другими, произведения истинных поэтов остаются свежи и вечно юны”.

В этом неоднозначном высказывании, перекликающемся с уже приводившимися мыслями Пушкина о границах в различных видах умозрения, необходимо подчеркнуть оценку искусства как средства преодоления односторонности “системы”, “философии”, “науки”, “идеологии”, вообще “частичного” охвата действительности и как средства исследования ускользающих от подобной односторонности реальностей. Художественное проникновение в вечное общечеловеческое содержание жизни раскрывало ему, как неузнаваемо преображается человечество в своих внешних достижениях и как стоит на месте сам человек в неизменяемости своих, проанализированных и Паскалем, душевных свойств, хотя и облачающихся в разные “одежды”: изменчивость антуража и относительная устойчивость внутреннего бытия как бы не соприкасаются. Но в самой “неподвижности” писатель обнаруживал огромную силу “кипенья в действии пустом”, которая чревата “последними катаклизмами” и нигилистические устремления которой встречают сопротивление светлых сторон человеческой души.