— Хорошо, хорошо, во вторую смену начнем, — сказал он, еще раз повторив свое обещание.

— Знаете, почему он назначил на вторую? — сказала Юлия Герасимовна, когда Мишин ушел. — Я ведь работаю только с утра. Во вторую не бывает никого из бюро автоматики. Чуть автомат застопорит, он бросит и заварит вручную. Но я останусь. Воевать — так уж до конца.

И она осталась после рабочего дня, но Мишин перенес сварку на ночь.

— Ну что ж. Приду и ночью. Приходите и вы, — предложила Юлия Герасимовна Мишину с самой ясной улыбкой.

— Нет уж, спасибо, — пробурчал тот и передернул плечами.

Третья смена начиналась в полночь, а пока Юлия Герасимовна пошла домой. Мы прошли с нею по заводскому «коридору» — главной улице между цехами, похожей скорее на асфальтированный и обрамленный деревьями проспект большого города.

Высокая лестница — мост над железнодорожными путями отделял «коридор» от центральной проходной. Три раза в сутки людской поток на смену и с работы заполнял этот мост, и тогда трудно было пробиться через массу рабочих, идущих в одну сторону.

Многоэтажный дом, где живет Юлия Герасимовна, — один из первых на главной улице нового поселка, давно уже ставшего отдельным городком. Крутая лестница на четвертый этаж пояснила мне, почему Юлия Герасимовна старается лишний раз не подниматься на заводской мост.

— После смерти сына я стала слышать свое сердце, — призналась она.

Егошины занимают отдельную квартиру.

— Федор Георгиевич, я не одна, встречай гостя, — еще в дверях крикнула Юлия Герасимовна.

Из кухни, с засученными по локоть рукавами, в распахнутой у ворота красной рубашке, вышел высокий, широкоплечий мужчина с подвязанным на поясе кухонным фартуком.

— Утку жарю. В прошлый раз старая попалась да жесткая, а эта — ничего, сходственная, — сказал он, приветливо улыбнувшись и назвав себя: — Егошин, Федор Георгиевич, — и протянул руку.

Ему нельзя было дать шестидесяти пяти лет. Крупная львиная голова с мало поседевшими волосами, крупный нос, лоб, губы, широкий разлет слегка, по-стариковски уже закустившихся бровей, а главное — свежий, красноватый цвет кожи молодили Федора Георгиевича. И лицо и вся его фигура еще дышали былой молодцеватостью, силой.

— Я теперь кухонный мужик. Как пенсионер — только четыре часа работаю. Пришел домой, жены-инженера нет — сам стряпаю.

Он сказал это не жалуясь и с улыбкой, но сразу же подмигнул мне, незнакомому человеку, тут же кивнул на жену. В этом кивке и в улыбке чувствовалось взятое давно и уже вошедшее в привычку право любовно подтрунивать над женой.