Какая-то нелепая случайность. С ним всё было хорошо. Мы переписывались в полпервого. Он сова, поэтому ему можно было написать до трёх ночи.

У нас был такой приём, если у меня было к нему дело или у него ко мне или вообще какие-то были важные вещи, мы никогда не начинали с них. А всегда писали сначала приветствие. Иногда этим ограничивались, потому что просто у нас была такая привычка. Мы проверяли, как мы живём. Поэтому я его сначала спросил «как дела», хотя потом хотел задать какой-то более практический вопрос. Он написал мне «лучше не бывает». Это было в половине первого. Дети легли спать, он хотел поработать. И пошёл через комнату, — и в этот момент что-то сердечное произошло. Это, может быть, тромб, зажим. Аритмия. В общем, у нас есть сердечный диагноз по результатам вскрытия. Смерть в результате острой сердечной недостаточности. Он безусловным образом никак не страдал, это произошло за несколько секунд.

Вот, собственно говоря, всё.[581]

* * *

Предчувствовал ли Антон свою смерть? Смерть — последняя тайна жизни, о которой мы ничего не знаем. Важнее другое: он чувствовал, что ему в очередной раз пора меняться, пора броситься в совсем новую предметную область.

Будучи человеком литературоцентричным, я хочу думать, что эта область была бы литературой. С годами Антон всё явственнее становился похож на своего отца, писателя Бориса Носика. И, вероятно, не только внешне. «Лета́ к смиренной прозе клонят» не только поэта, но и блогера.

В ноябре 2016 года, сумев наконец по завершении дел с российский Фемидой вырваться в Венецию, Антон опубликовал необычный пост — на сей раз не нашпигованный занимательными сведениями, полезными лайфхаками или искусствоведческими штудиями, а полный чем-то другим: ритмом и звуком.

Венеция: накануне сотворения мира Ночь на понедельник в Венеции, за пару часов до рассвета — время недели, дающее хорошее представление о красках и звуках этого мира накануне его сотворения. Итальянцы, приезжавшие сюда на выходные, убыли вечером восвояси; круизные лайнеры на закате увезли иностранцев; местная молодёжь, догуляв положенное, отсыпается перед рабочей неделей… Кинофестиваль давно прошёл, архитектурное Биеннале рассосалось, до Карнавала — целых три месяца. На улицах — ни души, на каналах — ни лодки. Неоткуда в это время взяться даже привычной фигуре заплутавшего туриста, катящего чемодан во тьму и неизвестность в поисках неуловимой гостиницы: аэропорт и вокзал заперты на ночь, как ворота гетто после 23 марта 1516 (и в тот же примерно полночный час). В ресторанах потушен весь свет, витрины лавок задраены, вывески нигде не горят. Не слышно ни шагов, ни плеска весла, ни стрекота колёсиков, даже ветер с Лагуны в это время не шелестит знамёнами на фасаде гостиниц… Полнейшая тьма, тишина и сенсорная депривация. Кажется, нигде, как в Венеции под утро понедельника, не доводилось мне пережить это удивительное ощущение мира, которого нет, который исчез, как не бывал, но через считанные часы он появится вдруг ниоткуда, чтобы шуметь, сиять, толпиться, бурлить и сверкать пёстрыми красками венецианского дня — как будто существовал всегда.[582]