Из жидов «настоящий русский» только ограниченный и нелепый Венгеров. Вот этот — вологодские «лапти». Ненавижу (брюхо), но за это люблю его.

Нет праведного гнева, нет праведного гнева, нет праведного гнева. Нет святой ярости. Как было не догадаться на убийство иудеем первого русского человека (Богров Столыпина в Киеве) ответить распоряжением на другой же день выкинуть из русских музеев, из Музея Александра III, Эрмитажа, Академии Художеств все эти «chefs-d'oeuvre» разных Левитанов, Гинсбургов, Аронсонов, все эти павлиньи перья из иудейского хвоста. Да, — еще Рубинштейнов из Мариинской оперы и какого-то скульптора с «Ермаком», «Грозным» и уж, конечно, «Умирающего Спинозы». Как его? Забыл, к счастью, имя[420] (захлестнуло).

Но мы «ленивы и равнодушны» (Пушкин).

Свою эпистолярную дискуссию с Гершензоном и по умолчанию со Столпнером Розанов, по своему обыкновению все личное выплескивать в публичное пространство, сделал циркулярной, опубликовав в книге «Опавшие листья. Короб первый» следующие злобно-раздражительные строки:

Да не воображайте, что вы «нравственнее» меня. Вы и не нравственны, и не безнравственны. Вы просто сделанные вещи. Магазин сделанных вещей. Вот я возьму палку и разобью эти вещи. Нравственна или безнравственна фарфоровая чашка? Можно сказать, что она чиста, что хорошо расписана, «цветочки» и всё. Но мне больше нравится «Шарик» в конуре. И как он не грязен, в ссору, я, однако, пойду играть с ним. А с вами — ничего, (получив письмо от Г-на, что Сто-p перестал у меня бывать за мою «имморальность» — в идеях? в писаниях?)

Да не воображайте, что вы «нравственнее» меня. Вы и не нравственны, и не безнравственны. Вы просто сделанные вещи. Магазин сделанных вещей. Вот я возьму палку и разобью эти вещи.

Нравственна или безнравственна фарфоровая чашка?

Можно сказать, что она чиста, что хорошо расписана, «цветочки» и всё. Но мне больше нравится «Шарик» в конуре. И как он не грязен, в ссору, я, однако, пойду играть с ним. А с вами — ничего, (получив письмо от Г-на, что Сто-p перестал у меня бывать за мою «имморальность» — в идеях? в писаниях?)

Трудно — если вообще возможно, знакомясь с этим эпистолярным дискурсом и его публицистическим продолжением, провести оценочную грань между Розановым-трикстером, Розановым-эксцентриком, Розановым-парадоксалистом и Розановым-циником, не верящим в «одну истины», и «большим писателем с органическим пороком»[421]. Все зависит от ракурса зрения, личной позиции… До 1913-года Розанову как сугубо человеку искусства, высококлассному артисту «оригинального жанра», сочетающего в себе все виды трикстерства, все сходило с рук, что явствует, например из «предразрывного» письма Гершензона от 14 января 1913 г. в котором он, все еще величая Розанова «милый Василий Васильевич», пишет: