Губы Лаврика поползли книзу, большие пушистые ресницы заморгали, нос сморщился, и он заплакал — сперва еще беззвучно, словно сразу осипнув. Затем обильные, точно летний дождик, слезы залили щеки малыша, грудь полотняной вышитой рубашки: казалось, горе его было безутешно.
Голубь поднялся высоко, ушел от двора к заброшенной церкви, ребята шумной гурьбой повалили на улицу, И тут Халявый крикнул сдавленным шепотом:
— Яя! Мать!
В калитку входила Любовь Андреевна. Обе руки ее были заняты портфелем и кипой тетрадок.
— Егор, куда? Зачем Лаврика обидел?
— Я его трогал? Он сам рева-корова.
— Неправда, — сказала Любовь Андреевна, — я все видела. И почему ты опять с голубями? Сколько раз тебе говорить, Егор? А уроки? Позор: в субботу двойку принес. Сейчас же марш домой.
— Да, ма-ама, — сразу захныкал Егорка.
— И слушать не хочу.
— Да ведь голуби летают, — закричал мальчишка. — Вот пропадут — ответишь! Ответишь тогда! Ответишь!
— Опять этот тон? Ну, подожди, придет отец, он тебе покажет.
Что-то слезно бормоча, Егорка пошел домой. К нему тут же подскочил Халявый. Егорка сунул ему голубку: «Загони «ленточного» на чердак. Я скоро выйду».
Любовь Андреевна присела перед Лаврушкой, улыбаясь, стала утешать его:
— Обидели тебя, родной? Ну, ничего, хватит плакать, дай я слезки утру. Егорка не дал голубя? У-у нехороший. А где ежик? Небось спит под кроватью? Идем разбудим. На вот тебе яблочко, я брала в школу, да не съела.
Не переставая плакать, Лаврик из-под локтя взглянул на мать. Тяжело, прерывисто вздохнул, вытер грязными руками слезы, размазав по щекам мокрые серые полосы, откусил яблоко. Слезы еще блестели у него на ресницах, но он уже улыбнулся: казалось, это солнышко проглянуло сквозь дождик.
— Мама, мам, — сказал он, оживляясь, — а я чего знаю! Нас… меня… я с Катенькой у папы катался. Он поехал в завод сахаром обедать. И мне привезет.
В кухне на столе белели расставленные тарелки. Оба мальчика вытащили резиновый мяч, самолет, оловянных солдатиков и шумно, с хохотом стали играть на полу.
— Ох, дети, дети, — глядя на них, проговорила Любовь Андреевна: она вынула заколки из белокурых волос и причесывалась у зеркала. — То вы ссоритесь, то на головах ходите. Собрание в школе отложили, пришла домой пораньше, думала отдохнуть, а тут на: разбирай обиды.
— С детьми это верно, канитель, — вставила бабушка, разливая половником щи с бараниной. — А без них и совсем нет жизни. Ну, давайте садитесь, остынет.