Жаль, конечно, что я лично не помог Научному центру передислоцироваться и устроиться на новом месте, как в первый раз в Овруче, но на то возникли причины – мне надо было возвращаться в Афганистан. Там с приходом жаркого лета наступила и пора жарких схваток.

Но чтобы покончить рассказ о чернобыльской эпопее, я должен сообщить читателю, что, улетев в конце июля из Чернобыля в Кабул для решения задач в Афганистане, я в конце сентября вернулся обратно и пробыл там весь октябрь. Дело в том, что с наступлением зимы возникли новые проблемы: надо было завершить обустройство войск на зиму, создать необходимые запасы для жизни и деятельности войск, разработать методику ведения зимних работ по дезактивации, уточнить все планы на зиму. Наконец, внести необходимые изменения в планы взаимодействия.

Моя осенняя поездка началась с неприятностей. В 1986 году осень стояла холодная, дождливая, что для радиационной обстановки хорошо, а для людей – плохо. По прилете из Кабула в Чернобыль мне доложили, что прибывший месяц назад (это уже без меня) из Прибалтики полк химзащиты «бунтует». Точнее, у личного состава очень плохое настроение, крайне негативные высказывания, полк плохо устроен, обеспечен, в связи с чем требуются экстренные меры. Я приказал на следующий день, независимо от погоды, отменить все работы и к 10.00 построить весь полк к моему прилету. Буду с ними говорить.

Утром следующего дня – обложной дождь. Видимость плохая. Но мы полетели. В установленное время полк был построен.

Я вышел из вертолета и направился к полку. К сожалению, только в это время понял, что сделал ошибку, которую уже нельзя было поправить: не взял даже легкой плащ-накидки, а одет был в легкое, афганского (и чернобыльского) типа обмундирование, под которым, кроме майки и трусов, ничего не было, плюс полусапоги и фуражка.

Дождь моросил капитально, то усиливаясь, то сдерживая свой напор. Командир полка доложил, я поздоровался громко и четко, но услышал вялый, несогласованный ответ. Командир полка, как бы извиняясь, начал говорить мне, что вынужден всех одеть, так как холодно, всего плюс два-три градуса. Действительно, личный состав был одет в шинели. Сверху на шинели солдаты надели резиновые плащи из комплекта химзащиты, на головы подняли капюшоны, а на ногах – резиновые сапоги. В таком одеянии их никакой дождь, никакой холод не проймет. Я же на этом фоне выглядел довольно странно – приблизительно как купальщик на берегу моря в зимнюю холодную, штормовую погоду.

Но отступать было некуда. Я сказал о том, что вчера только прилетел из Афганистана и мне доложили ряд писем из полка, в которых солдаты жалуются на бытовые условия и высказывают ряд пожеланий. В связи с этим я заметил, что сначала хочу высказаться по общим и известным мне частным проблемам, а затем, после общего разговора, готов принять персонально каждого, у кого есть вопросы, вот в той большой палатке (я показал, какую именно палатку имею в виду). «Поскольку здесь работал несколько месяцев, с обстановкой знаком, все проблемы мне известны, мы их, конечно, разрешим, – заметил я. – Но я хотел бы обратить внимание личного состава полка на следующее». И далее я подробно рассказал об обстановке в стране, о том, что народ включился в перестройку с надеждой на лучшее. К сожалению, мы еще не развязали афганский узел, но не теряем надежды. А вот чернобыльская трагедия добавила нам забот, она требует от нас сплочения и мобилизации всех усилий, чтобы бороться с бедой сообща. Тут из строя послышался выкрик, но я его решительно пресек. Затем еще один демагог начал рассуждать: «Все, что здесь делается, это не наше дело, наше дело в Прибалтике». Я его вывел из строя, поставил рядом и разложил по полочкам перед строем: «А если бы эта беда случилась не на украинской АЭС, а на литовской, не дай бог? Что, народы Советского Союза, в том числе Украины, были бы в стороне? Нет, конечно, как и сейчас здесь, в Чернобыле, так и в любом случае мы будем действовать только вместе». И в таком духе мы почти два часа беседовали под дождем. Раскрутив себя внутренне до предела, я не чувствовал «собачьего» холода. На мне не осталось сухой ни одной ниточки, вода с меня буквально лилась. Фуражка стала пудовой, а из сапог с каждым моим шагом (я, высказываясь, расхаживал вдоль строя) «выстреливали» струи воды. Я ходил, говорил и одновременно думал о своих подчиненных, которые прилетели со мной и стояли в отдалении группой, напялив на себя плащи химзащиты: неужели нельзя сообразить, что надо хоть для приличия предложить мне плащ. Однако, видимо, из опасения «испортить обедню», никто ко мне не подходил; когда я говорю перед строем – лучше меня не трогать. И это правильно. Закончив свою тираду, я еще раз напомнил, где буду вести прием по личным вопросам, и пообещал принять необходимые меры. Однако указал, что и личный состав полка тоже должен постараться, в том числе и о своем благоустройстве. После этого дал команду развести полк по подразделениям, а сам отправился в большую палатку. Там было тепло – работали сразу две печки. Несмотря на присутствие солдат и офицеров, я снял фуражку и повесил недалеко от печки, чтобы стекла вода. Расстегнул молнии и снял сапоги, демонстративно вылил из них воду, выжал и, пододвинув табуретку, поставил их так, чтобы они сохли. Снял и выжал носки и тоже устроил их рядом с сапогами. Дал команду (сами не догадаются), чтобы принесли два солдатских полотенца. Снял вначале куртку, а затем майку, выжал и их. Куртку и одно полотенце отдал солдату, чтобы он, протирая, ее просушивал. Сам же как следует до пояса растерся. Затем этим же полотенцем протер брюки. Сразу полегчало.