Фаина Колобова, розовощекая плотная женщина, родная тетка Елькина по матери, допивала третью чашку чая, когда в ворота осторожно постучали. Гремя цепью, залаял бросившийся к двери пес. «Кого это бог послал на ночь глядя?» — подумала хозяйка и вышла в сени. На улице было еще достаточно светло, и она разглядела в подворотне белые кеды.

— Кто тут?

— А ты отвори дверь-то — увидишь.

— Много вас шляется, — недовольно заворчала женщина, подходя к воротам и сдерживая собаку.

— Николая бы мне повидать, Елькина, — переступил порог Русановский. — Сослуживец я его, проездом… вот и решил зайти. Дружками все ж были. Поклон ему привез от зазнобы.

— Поклон? — Колобова критически осмотрела пришельца. — Ну, проходи в избу, — миролюбиво проговорила она, запирая ворота.

Пригнувшись, чтобы не удариться о притолоку, Леонид протиснулся в дверь и, пройдя просторные сени, вошел в дом. Опрятная, аккуратно заправленная кровать с кружевными подзорами и накидушками, старинной работы посудный шкаф, стулья с высокими спинками и домотканые половики создавали какой-то особенный деревенский уют. И Русановскому показалось, что он в гостях у своей бабки и сейчас она, сухонькая и сгорбленная, выйдет из кухни и скажет: «Самовар, что ль, ставить, Ленушко?» Леонид непроизвольно посмотрел в сторону печи. Оттуда поднимались сизые струйки табачного дыма. «Елькин», — ударила в голову кровь, и почему-то защемило в груди: неужели нашел? Русановский кашлянул и спокойно посмотрел на хозяйку. А она, подперев голову руками и прищурив глаза, уставилась на незваного гостя: выкладывай, мол, с чем пришел.

— Николая бы повидать, — снова повторил Русановский, скосив глаза в кухню. Там было по-прежнему спокойно. В наступившей на мгновение тишине зашуршали перелистываемые страницы книги: кто-то читал.

— Служили мы вместе, — уже увереннее и изменив первоначальный замысел, заговорил он. — Земляки, значит. А потом переписывались. Болтов моя фамилия. Может, слыхали — Вовка Болтов. Так вот, Николай приглашал. Тетка, мол, как своего встретит. И крыша первое время будет, и харч.

— Ишь какой распорядитель выискался! — Женщина всплеснула руками. — Сам жил — ни копейки не платил, да еще и дружка сюда же. Хватит. Есть у меня постоялец, — кивнула она за печку, — вполне справный человек. А Колька, бес, ногу поломал в аварии. В деревню уехал, на поправку.

— Жаль, — сокрушенно вздохнул Русановский и потрогал нагрудный карман. — А я ему письмишко привез от девчонки. Любовь, говорит, промеж них была.

— Знаю я про то, — отмякла вдруг тетка Феня, — писал. Первое-то время хотел там остаться, я отговорила: здесь, мол, мало девок-то, что ли? Унялся. А может, и зря я тогда вмешалась. — Она встала и, опершись о лавку, достала с божницы какую-то бумажку. Развернув ее, она вынула конверт и протянула Русановскому: