В 1887 году пророчества Леонтьева о разочарованиях, которые ждут Россию на пути панславизма, воплотились в скандальный разрыв России и Болгарии. Книга Леонтьева «Восток, Россия и славянство» (1885–1886 гг.), включавшая в себя статью «Византизм и славянство», заранее истолковывала всё происшедшее, а потому удостоилась высочайшего одобрения императора Александра III.
«До тех пор не признаваемый, отрицаемый и более всего игнорируемый родной страной, он теперь почувствовал как будто некоторое признание. О нём там-сям заговорили, стали искать знакомства с ним. В сущности, таких людей было очень немного, но на Константина Николаевича, по сравнению с прежним, и это производило впечатление… Константин Николаевич имел вид патриарха этого маленького круга националистов. Это его утешало и окрыляло надеждами; он начинал думать, что в России есть ещё над чем работать, и планы работ начинали роиться в его голове. Вообще, ему дано было провести конец жизни в относительно светлом настроении. Он мог думать, что он не изгой в своей родине, а первая ласточка той весны, которая изукрасит своими свежими цветами Россию, совсем было посеревшую в пыли своего национального самоотречения псевдоевропеизма».
Идеи позднего Леонтьева были достаточно оригинальны и, временами, жутковаты, вроде надежд на то, что русский царь возглавит мировое движение к социализму и остановит на социалистической принудительной основе новое колоритное крепостничество, которое укрепит основания православия и своеобразия русской культуры.
Как мы знаем, пророчество отчасти сбылось. Не царь, но восточный деспот, который, возможно, в чём-то приглянулся бы Леонтьеву своим диким разбойничьим колоритом, но, в целом, соответствовал его типажу хама, взял неслыханную полноту власти в России. Он установил кровавое крепостничество, которое, однако, было направлено против Православия (взорванные церкви, перебитое почти полностью к 1939 г. каноническое духовенство) и против своеобразия русской культуры, подменяемой соцреализмом и агитпропом. Есть некоторые фантазии, о которых лучше даже не думать, чтобы они не стали явью.
На склоне жизни Леонтьев формулирует свою доктрину «эптастилизма», обозначая семь столпов новой культуры, которая должна воплотиться в грядущей консервативной утопии:
«I. — Сосредоточенное в Царьграде Православие…
II. — Принудительная организация собственности и труда… приостановка излишней подвижности экономической жизни, т. е. ограничение личной свободы и организация нового и прочного юридического неравенства; другими словами: — отнятие экономического движения из рук разрушителей. III. — Пессимизм в науке (отвержение демократического прогресса; уничтожение религии самодовлеющего, утилитарного человечества. — Проповедь — светоразрушения и его вовсе не так уж отдаленной неизбежности)…