В том же 1877 году, когда Саша начал заниматься с Нарцисом Нарцисовичем, он поступил в частное реальное училище. На следующий год его перевели в другое училище (Второе петербургское), где состав педагогов был намного лучше. Однако учеба мало интересовала мальчика. Все больше и больше увлекала музыка.

Он часами просиживал за инструментом, разбирая новые произведения, и, даже уходя вечером спать, захватывал с собой какие-нибудь ноты. Уже в детстве Сашу больше всего тянуло к оркестру. Это проявлялось и в живом интересе к различным инструментам оркестра, и в том, что музыку своей первой оперы он записывал прямо в виде партитуры[2].

Оперу Санга начал писать на сюжет поэмы Жуковского «Рустем и Зораб». Печальная история двух великих богатырей (отца и сына), погибших в битве друг с другом, захватила его воображение. Правда, сочинение это так и осталось незаконченным. Он написал только ансамбль — встречу богатыря Рустема с царем.

Далее следовал хор народа, две коротенькие реплики обоих героев, и... партитура обрывалась.

Страницы нот были усеяны кляксами. Мальчик никогда не видел настоящей партитуры и часто не знал ни обозначения многих инструментов, ни того, как правильно для них записывается музыка. Поэтому вместо названия инструмента Саша рисовал его изображение, делая массу смешных ошибок. Этим и объясняются многочисленные исправления и надписи около них: «Я ошибся, теперь я узнал».

Нарцис Нарцисович уехал к этому времени из Петербурга, и посоветоваться было не с кем. Приходилось каждый раз просить маму узнать то или иное у ее нового педагога: Елена Павловна брала в то время уроки у Милия Алексеевича Балакирева. Наверное, ей надоела роль посредницы, и она решила познакомить сына с Милием Алексеевичем. И вот Саша предстал перед человеком, с первой же минуты поразившим его воображение.

Мальчик сыграл Балакиреву несколько своих пьесок, и тот сразу же запомнил их. Он сел за рояль и стал показывать, какие Саша сделал ошибки и как можно было бы написать это место лучше. А когда юный композитор исполнил отрывки из своей новой оперы, Милий Алексеевич восторженно закричал: «Да это маленький Глинка!» Потом, уже более спокойно, продолжал: «Нужно серьезно заняться музыкой. Изучать Бетховена, классиков. Я поговорю о вас с Николаем Андреевичем Римским-Корсаковым».

И он действительно вскоре отправил Римскому-Корсакову восторженное письмо, в котором выражал уверенность, что через год или два Саша обязательно создаст что-нибудь достойное публичного исполнения. Николай Андреевич рассказал об этом Саше, когда тот через год после, начала их занятий принес наброски своей симфонии.