Затем была возня с языком, что-то холодное клали на живот, меняли компресс.
— Можно будет дать стакан чаю с сахаром? Уже больше полутора суток ничего не давали, — спросила сестра.
Кто-то отвечал, что немедленно надо дать чаю, а потом и бульона. Стало после этого лучше, и я спросил, который теперь час. Оказалось, что был не вечер, а уже утро, но на дворе еще было темно.
Я снова заснул и снова увидел темную поляну, временами освещаемую вспыхивающим пламенем костра.
Доктора уже не было, вместо него опять появился геолог Селиванов, милый и беспокойный человек.
Он приподнялся на зеленом ковре, на котором лежал, размахивая руками, стал говорить о богатствах Якутии, в которой он много лет работал, о всех этих прекрасных горах, хребтах, долинах, которые он знал и любил. Он нарисовал картину гигантского роста новых заводов, рудников — Аллах-Юня, Белой горы, Кировского, Лебединого, Подлунного — всех новых городов, поселков.
Он говорил о сказочных богатствах этих золотых месторождений, об огромной добыче золота, которую наша страна будет иметь.
Все более и более увлекаясь, он уже почти кричал:
— В прошлом году мы перегнали Америку по добыче золота. Через два года перегоним Англию. Что это будет означать для СССР и для всего мира, если мы будем первыми по добыче золота. Ведь прежде всего...
— Однако, лошадей-то надо напоить, — сказал где-то близко от нас голос.
Мы вскочили как встрепанные — до того это было неожиданно.
— Каких лошадей? — закричал Селиванов.
— Ваших, известно, Виктор Васильевич, ведь вы их напоить-то позабыли; дай-ка я их сведу к речке попоить, — продолжал тот же спокойный и немного насмешливый голос.
И Бертин — ибо это был он — принялся отвязывать лошадей и повел их поить, а я принялся восстанавливать потухший было костер, на котором снова приветливо закипел чайник.
Бертин напоил лошадей и присел у костра. Оказалось — до бертинского зимовья совсем недалеко, километров восемь.
К счастью, Бертин, зная забывчивый характер Селиванова, который никогда в дорогу ничего не брал «путного», кроме сухарей, захватил с собою немного еды, и мы принялись уписывать за обе щеки какую-то снедь.