Указ не скрывал, что все это было равносильно «крупному внутреннему преобразованию», которое «внесет в законодательство существенные нововведения»[586].

Словом, указ возвещал наступление эры реформ, был первым актом либерального самодержавия. Он возвращался к неудавшейся попытке Витте 1902 года. Естественно поэтому, что указ оказался тесно связанным с его именем. По крестьянскому вопросу указ привлекал к делу «отзывы и сведения, заявленные при исследовании в местных комитетах общих нужд сельской хозяйственной промышленности», т. е. результаты отнятой у Витте работы[587]. Разработку новых мероприятий он поручал Комитету министров под председательством Витте[588]. Витте для этого получал личный доклад у государя. Указ являлся как бы реваншем Витте над Плеве и возвращал жизнь к весне 1902 года.

Но с программой 1902 года было опоздано. Два года владычества Плеве не прошли безнаказанно. Не говоря о преуспевшем освободительном движении с его революционными лозунгами, сами земцы уже были не те. Их программа 1904 года ушла дальше. В ней уже был один новый пункт, в котором теперь было все. Это был пункт о представительстве. Его все требовали единогласно. В искренность либеральной программы без представительства никто уже не верил теперь. Если бы Указ 12 декабря ввел представительство хотя бы совещательное, то, может быть, этим единый фронт освободительного движения был бы разбит: среди либерального лагеря еще были сторонники самодержавия. Мирский это понял и потому пункт о совещательном представительстве предложил; он хотел иметь возможность опираться на земцев. Но когда Указ 12 декабря вышел без всякого «представительства», общественность увидела в нем новый обман.

Скоро все узнали закулисную сторону; узнали, что в проекте Указа Сенату пункт о представительстве сначала действительно был[589], но был вычеркнут по совету не кого иного, как Витте. Такой поступок умного и либерального Витте был так непонятен, что его роль при Указе 12 декабря показалась такой же неискренней и двуличной, как его записка о земстве. Общему негодованию на него не стало границ; сам Святополк-Мирский был возмущен и обижен; об этой незабытой обиде мне позже пришлось слышать от него самого; о ней под свежим впечатлением он рассказал Д. Шипову, и тот записал его рассказ в своей книге[590]. Рассказ Шипова не расходится с тем, что передал в своих мемуарах и Витте[591]. Мы знаем теперь, как это случилось, и поступок Витте можем судить. И я, который слыхал этот рассказ от обоих, в этом эпизоде лишний раз вижу не коварство Витте, а твердость его убеждений. Общественность могла их не разделять, но она их тогда не сумела понять.