И при этом можно было понять интеллигентское желание вычеркнуть ненавистный им титул. Ведь все «освободительное движение» развертывалось на «известной русской поговорке: долой самодержавие». Было бы, конечно, разумней не держаться за слово и сосредоточить внимание на реальном разграничении прав короны и представительства. Но все-таки ненависть к слову «самодержавие» можно было еще понять. Но какой смысл было, кроме того, настаивать перед Витте на произнесении им слова «конституция»? Интеллигентное общество должно было понимать, что само по себе это слово не говорит ничего. А для народа оно было совсем не нужно и не понятно. Сами интеллигенты сочинили свои две «конституции» и тем не менее называли их не «конституцией», а «Основным государственным законом». Партия, которая сначала именовала себя Конституционно-демократической, через три месяца переменила это название на Партию «народной свободы», иначе никто ее названия не понимал[775]. Зачем же было ставить Витте такой ультиматум, требовать произнесения никому не нужного и не понятного, а для государя — ненавистного слова? И нельзя удивляться, что после такого требования одушевление Витте прошло и он сказал Милюкову, что государь этого не захочет. И этого естественного ответа все же оказалось достаточно, чтобы разорвать переговоры и заявить, что при таких условиях никакого дельного совета подать Милюков не сможет.

Так собственный рассказ Милюкова опровергает его заключение, будто власть с обществом разошлась на понятии конституции. Что после 17 октября «конституции» власть не отрицала, видно уже из того, что позже, когда революция была совершенно разбита и когда власть свою силу почувствовала, она все-таки вычеркнула из Основных законов термин «неограниченный» и в апреле 1906 года октроировала настоящую конституцию[776]. Правда, это была не бельгийская и не болгарская и вообще не парламентская конституция, но она была все-таки совсем не плохой конституцией и принесла с собой изумительный подъем всей нашей государственной жизни. Ужас разговора Милюкова и Витте в том, что они разошлись не из-за понятия, а только из-за слова, которое при этом гораздо больше значило для государя, чем для общественности.

Но история не строится на недоразумениях и случайностях. Если случайности бывают, то влияние их непродолжительно: жизнь скоро возвращает все на настоящую дорогу. Разрыв правительства с обществом был не случаен. Причина его была, конечно, не в том, что Милюков с Витте друг друга не поняли, а в разнице позиций, которые они занимали. Самодержавная власть усумнилась в себе и потому согласилась на конституцию во имя примирения с обществом. Но переговоры со стороны общества повели те военные руководители, которые мира вообще еще не хотели и стремились сначала врага добить до конца, а потом диктовать ему свою волю. Они не умели понять вовремя, что интересы России требуют не разгрома монархии, а соглашения с ней. Они не понимали того, что Милюков понял позднее: что монархия нужна самому либеральному обществу, что только соглашением с прежней властью можно избежать революции со всем тем, что она принесет. И вместо того, чтобы говорить о пределах возможных уступок, чтобы совместно создать тот тип конституции, который более всего подошел бы к России, передовая общественность предпочла говорить языком победителя, который старается не только обессилить, но и унизить врага. Государственный смысл победителей должен был им подсказать, что победы не надо преувеличивать и ее не надо форсировать. Но этого государственного смысла у нас тогда не оказалось.