Начались прения. Характерно для общего тона собрания, что никто не пытался доказывать, что «неограниченное самодержавие» оказалось вредно России, что в ее интересах было поставить самого монарха в рамки закона. Спорили только о том, в какой мере Манифест 17 октября предрешил «ограничение» самодержавия. Отрицать, что манифест это сделал, было нельзя. Иные открыто о том сожалели, но все же приходили к заключению, что раз манифест был обнародован, то слово «неограниченный» сохранять больше нельзя. Такую именно позицию, красноречивую в своем лаконизме, заняли оба великих князя, Николай и Владимир. «Манифестом 17 октября, — заявил не без злорадства великий князь Николай Николаевич, — слово „неограниченный“ Ваше Императорское Величество уже вычеркнули». На это немедленно отозвался Владимир [Александрович]: «Я согласен с моим двоюродным братом». Люди менее высокого положения говорили еще яснее. Так, граф Пален сказал: «Я не сочувствую Манифесту 17 октября, но он существует. До него существовало ваше неограниченное право издавать законы, но после 17 октября помимо законодательных учреждений вы не можете уже издавать законов сами, поэтому в Основных законах слово „неограниченный“ оставить нельзя». Еще категоричнее выразился мин[истр] юстиции, знаменитый позднее реакционер М. Г. Акимов: «Я тоже не сторонник свобод, данных Манифестом 17 октября. Но Ваше Величество добровольно себя ограничили в области законодательства. За вами осталась власть только останавливать неугодные вам решения [Государственного] совета и Думы. Там, где власть не принадлежит полностью Императору, там монарх ограничен. Надо исключить слово „неограниченный“». С этим не спорил даже П. Н. Дурново; «Слово „неограниченный“ нельзя оставить, ибо это не будет соответствовать актам 17 октября и 20 февраля»[948]. Я цитирую только противников реформы, не говоря о сторонниках, которые единогласно утверждали, что в Основных законах термин «неограниченный» подлежит исключению.

Государь встретил поддержку только в немногих, но их поддержка была своеобразна. Ни один из тех, кто защищал мнение государя (Горемыкин, Стишинский, отчасти сам Витте), не решились советовать сохранить в Основных законах термин «неограниченный». Но к этой цели они шли обходным путем, рекомендуя вообще Основных законов не пересматривать. Такая лазейка была предложена Горемыкиным при самом переходе к обсуждению 4-й статьи. «Зачем нам Основные законы? — спрашивал он в курьезном согласии с речью Милюкова на кадетском съезде. — Переменилось одно: порядок издания законов. С юридической точки зрения поэтому подлежат пересмотру только те постановления Основных законов, которые определяют порядок рассмотрения и издания законов. Что же касается объема верховной власти, порядка престолонаследия, Учреждения об Императорской фамилии, то постановления об этом ни в чем изменены не были до сих пор. Их не надо, по-моему, и переделывать в настоящее время»[949]. Вот та точка зрения, с которой вопрос об ограничении власти монарха и о введении конституции можно было подменить простой переделкой технического порядка законодательства. Любопытно, как этот аргумент и это предложение были встречены в собрании. Принципиальных возражений против умаления этим октябрьского манифеста сделано не было. Но зато многими было указано, что если сейчас не издать Основных законов, то Дума сможет в порядке думской инициативы сама заняться их пересмотром. Раз манифестом 20 февраля [1906 года] было уже объявлено, что почин пересмотра Основных законов принадлежит одному государю, то необходимо эти законы издать, чтобы устранить думские на них покушения. Такова была позиция Витте. Он был прав; здесь была альтернатива: или издать Основные законы, «октроировать» конституцию, но тогда можно и забронировать ее против думской инициативы; или от этого уклониться, но тогда рисковать, что Дума начнет свою деятельность с составления конституции и что придется на этом идти на конфликт. Угождая желанию государя, Витте предложил средний путь: если государь от неограниченной власти не хочет отказываться, то Основных законов не опубликовывать, но тогда объявить, что опубликование будет сделано позднее властью самого государя[950]. Но это было бы не решение, а малодушная отсрочка вопроса и явное нарушение манифеста.