Я привожу эту речь как иллюстрацию тогдашнего ослепления. Трудно верить сейчас, чтобы это говорилось серьезно, как ни понятно негодование человека, который имел какое-то основание надеяться, что Основных законов не опубликуют, считал это победой своего тактического искусства и оказался в этих надеждах обманутым. Но все же негодование и обида не должны были слепить вовсе глаза. Как можно было говорить, что конституция оставила за монархом всю прежнюю власть? Как можно было отрицать необходимость издать конституцию только потому, что Россия жила сто лет без нее, довольствуясь Учреждением об Императорской фамилии? Как можно было особенно Милюкову, с данным им еще недавно Витте советом, принципиально отрицать права монарха «октроировать конституцию»? Но если таково было настроение съезда, если подобная речь могла вызвать аплодисменты, то, конечно, ни на какую лояльную работу Думы нельзя было надеяться. При таких настроениях о какой «органической работе» можно было бы говорить? Вместо того чтобы взять конституцию своей исходной точкой, беспристрастно ее изучить, обнаружить возможности, какие она открывала, и их использовать в предстоящей работе, Милюков ограничился гиперболой, будто «лучшее в ней есть ухудшение худших сторон худшей из конституций». Как судьба мстит за подобные риторические преувеличения! Пройдет несколько лет, и за эту конституцию будут держаться, охранять ее от всяких на нее покушений и в ней самой найдут основу для этого. Но тогда будет поздно. Сейчас же, когда можно было сыграть спасительную конституционную карту, кадеты предпочли играть в 1-й Государственной думе уже безнадежную карту революции. Они все делали правильно и последовательно, но все с систематическим опозданием. И 1-я Дума вместо того, чтобы показать, как можно пользоваться конституционным порядком, оказалась самой яркой страницей нашей политической неумелости.

Глава XXIV. «Лжеконституция»

Глава XXIV. «Лжеконституция»

Конституция 23 апреля 1906 года была последним актом самодержавия: через четыре дня было созвано первое народное представительство, и новый режим стал реальностью. Никто тогда, конечно, не ждал, что этому режиму было суждено всего 11 лет жизни, из которых три года пойдут на ведение Великой войны.

Издание новых Основных законов было, конечно, нравственным долгом самодержавия. Оно не имело права покинуть поста, который несколько веков занимало, на произвол случая; если, уступая настояниям общественности, оно переходило к конституционной монархии, то оно должно было заранее определить, каков будет тот новый строй, которому оно свою прежнюю власть уступало. Люди безответственные могли требовать во имя очень спорной доктрины, чтобы судьба России и вся ее будущность были вручены на волю Учредительного собрания по четыреххвостке; это было «скачком в неизвестное», и те, кто бы Россию на это толкнул, потом за неудачу обвиняли бы только друг друга. Но историческая власть за такой легкомысленный шаг ответственность ни на кого бы переложить не могла. И она исполняла свой долг, когда сама дала России новый порядок.