ЕЦ Скажу лишь об одном. Я говорил с людьми, которые многие годы боялись впустить в прошлое не только других – себя. Известно: человеческий организм ради самоспасения отторгает тяжкий духовный опыт («Вспомнить не все…» – так называется одна моя документальная новелла). Как реконструировать забытое? В «Долгих беседах в ожидании счастливой смерти» эти попытки особенно наглядны: к одним и тем же эпизодам в жизни героя мы возвращаемся неоднократно. И примечательно: часто я получаю разные ответы на свои вопросы. Но это уже другая и тоже важная для осмысления тема.
ИЧ
ЕЦ По форме эта книга, как и «Долгие беседы в ожидании счастливой смерти», – писательский дневник. В начале 1980-х я проехал с томиком «Времен года» всю Литву. Беседовал с учеными, художниками, писателями, колхозниками, школьниками, студентами. Пытался понять: какое место в их жизни занимает Донелайтис?
Конечно, меня опять притягивала загадка чужой судьбы. Эта судьба вся состояла из тайн. Подробностей о его жизни было известно мало. Не сохранился и портрет Донелайтиса (потом в разных изданиях знаменитой поэмы я с удивлением находил непохожие друг на друга изображения автора). Казалась загадочной даже та несуетная стремительность, с какой год от года разрасталась слава поэта.
Меня также поразила одна черта, столь характерная для его творческой психологии: автор гениальной поэмы не думал об ее издании – он читал свои гекзаметры с амвона. Донелайтис жил в Восточной Пруссии, правительство которой стремилось ассимилировать здешних литовцев. «Литовцы, останьтесь литовцами!» – буквально стонет каждая строчка поэта. И это его урок нам. Всевышний не зря сотворил разные народы, языки и культуры – стоит ли сегодня так старательно нивелировать различия? Погружаясь в «национальное», мы прозреваем вечное. «У разных культур разные корни, но одно небо», – написал я, работая над книгой «Голос и эхо». Уверенно повторю эти слова и сегодня.