Я при переезде в Москву свои “Жигули” продал, а новую машину брать не собирался. Павлов и попросил взаймы с последующей отдачей. Буквально за неделю-другую до нашего ночного разговора он мне этот долг вернул. Не помню уже, сколько там было, но сумма немаленькая – три или четыре тысячи рублей. Потому я и сказал тогда на прогулке: “Имей в виду: уезжаю, а деньги на работе в сейфе лежат, даже жена их взять не сможет. Если обмен всё-таки будет, сам потом пойдёшь за меня в очереди стоять и их менять”. Посмеялись, он заверил, что беспокоиться не о чем, всё, мол, будет нормально. С тем я и улетел.
Вернувшись в Москву, в весьма эмоциональной форме пересказываю этот эпизод Валентину. А он в ответ: “Володя, ты же понимаешь, есть дела, о которых я не мог рассказать даже тебе, несмотря на нашу дружбу и служебные отношения”. А потом добавил: “Я от руки написал докладную записку президенту и тот от руки написал “Согласен”. Поэтому говорить больше не о чем”.
С тех пор есть у меня был маленький “зуб” и на Виктора Геращенко. Он общался со мной по много раз на дню, отчитывался передо мной, но даже намёка не дал, что готовится такое серьёзное дело».
Но всё же удержать секретность операции не удавалось Кое-что периодически просачивалось и не только в виде неоправданных слухов. Был случай, когда инкассаторы перевозили новые купюры в денежное хранилище в Настасьинский переулок, в них врезалась другая машина. Когда открывали заднюю дверцу, вывалился один из ящиков с деньгами и разбился. Инкассаторы могли лицезреть перевозимый товар. Новые 100-рублёвки были похожи на прежние купюры, но всё-таки отличались.
О режиме строгой секретности говорит и А. В. Войлуков.
Войлуков А. В.: