Современный польский исследователь подводит свой историографический итог: «Двойная польско-литвинская идентичность в XIX — начале XX в. (вплоть до Первой мировой войны) была естественной для большинства шляхты, происходившей из Великого княжества Литовского. Она фиксировалась традиционной формулой „Gente Lithuani (Rutheni), natione Poloni“ (литвины (русины) польской нации)»[1017]. К этому он присовокупляет и суждение творящей свою национальную историю белорусской исследовательницы С. Куль-Сельвестровой, предоставляя ей продемонстрировать, что её (довольно зыбкие) доказательства «белорусско-литвинской» идентичности этой шляхты опираются на, прежде всего, ситуативные характеристики, которые просто меркнут перед многогранностью и глубиной шляхетской польскости. Она пишет, пытаясь вычленить белорусское содержание польско-литовской шляхты (акценты мои. — М. К.):

«К моменту восстания 1794 г. в Польше существовало ясное представление о литовской шляхте как о родственной, но не идентичной с поляками. Литвинских и польских нобилей объединяла общая историческая традиция (!), социальное положение (!), польский язык (!) (белорусский (?) к тому времени для литвинской шляхты был языком домашнего общения (?) и коммуникации с крестьянами (?)), в значительной степени религия (!), общность государственной принадлежности (!)»[1018].

Но как доказать хотя бы то, что именно «белорусский для литвинской шляхты был языком домашнего общения»? Например, такой детально представленный личными свидетельствами его самоидентификации деятель, как Ф. В. Булгарин, ярко продемонстрировал, что дополнительная к его польской и имперской идентичности региональная «белорусско-литвинская» (у белорусских авторов она превращается в первую, а у польских примордиалистов сопровождается домыслами о болгарской и албанской генетике) не достигает качественного уровня польскости, обрекая белорусских «конструкторов» тщетно противопоставлять фундаментальным факторам польской идентичности (миссия, статус, язык, религия) — разного рода территориализмы. Но и здесь конструируемая этничность бессильна преодолеть сословно-социальные границы. Урождённый как польский шляхтич в поместье возле Минска, Ф. В. Булгарин ясно показал, что для представителей его сословия не было никакого выбора между его польским существом и «литвинским» географическим и социальным локусом. Он, крайний польский патриот и поклонник Т. Костюшко, писал о себе, что территориально «принадлежит к одной из древнейших боярских фамилий Малой России, или тогдашней Руси Белой…». А его биограф-современник, фокусируясь на бедности семьи, отмечал: «были Булгарины богатые и очень бедные. Фаддей Булгарин принадлежал к последней категории и был белорус»[1019].