«В нашем распоряжении вовсе нет свидетельств, которые позволили бы говорить о каких-то отличиях „поляка“ в сознании русского общества от других обитателей Речи Посполитой. Правда, в большинстве источников для обозначения жителей этого государства употребляется два разных термина: „поляки“ и „литва“ (или „польские и литовские люди“), однако в научной литературе уже отмечено, что авторы времени Смуты не видели между этими терминами никакой разницы, они выступали одними и теми же эпитетами и, скорее всего, воспринимались как синонимы. Кроме „поляков“ и „литовцев“ в границах Речи Посполитой проживали в немалом количестве предки современных украинцев и белорусов — „русский народ“, по терминологии того времени, которые говорили на языке, сходном с языком жителей России, и исповедовали ту же веру. Среди жителей речи Посполитой, появившихся на русской территории в годы Смуты, таких людей было немало. Один из польско-литовских гетманов тех лет, Ян Петр Сапега, писал в начале 1611 г.: „У нас в рыцарстве большая половина русских людей“. Но об участии в событиях Смуты „русских людей“ из Речи Посполитой в дошедших до нас памятниках не говорится ничего. С редкой последовательностью пришедшие из Речи Посполитой войска именуются как „польские“ или „литовские“ люди, с которыми… у жителей России нет и не может быть ничего общего. Буквально несколько единичных упоминаний нарушают эту общую картину, показывая, что в России знали о том, что в Речи Посполитой живут не только „поляки“ и „литовцы“, но „русские люди“, но о какой-либо их роли в событиях Смуты никак и нигде не говорится. Единственная группа населения Речи Посполитой, которая подчас фигурирует в памятниках как участник событий Смуты в одном ряду с „поляками“ и „литовцами“, — это запорожские „черкасы“; но в этом ряду они никак не выделяются, а подчас и сами запорожцы в русских текста этого времени определяются как „литва“…»[1021]

Впрочем, демографически выраженное в классификации по языку признание факта неопределённости, неокончательности, «поливалентности» этнических характеристик местного населения — не только традиционно для науки, но и было присуще ей и тогда, когда она была в наибольшей степени встроена в простые политические схемы (в СССР) и когда процесс принудительного «упрощения» этничности, подчинения её политической титульности, то есть ассимиляции (в Польше и Литве), был ещё в самом разгаре.

Широко известно, что основатели коммунизма, чьим именем было принято освящать все принципиальные решения коммунистической власти в СССР, традиционно выступали сторонниками независимости Польши в первую очередь от Российской империи. Они исходили из того, что независимая Польша станет серьёзным препятствием на пути влияния России на европейские дела, в которых, по их мнению, она выступала главным политическим и военным оплотом реакции, естественным союзником германского милитаризма, главным врагом европейского и мирового прогресса. Поэтому польскому «народу-революционеру» Маркс и Энгельс отводили особую роль именно как целому, не считаясь с его классовой структурой. Но по ряду причин, в исследование которых здесь нет места погружаться, к началу 1890-х гг. Энгельс не только испытал разочарование в подлинной революционности польского движения за независимость как такового, но и подвинулся в сторону признания мотивов участия России в разделах Польши в конце XVIII века, в ходе которых к России отошли те земли, что позже описывались в этнографических категориях как Литва, западная Белоруссия и западная Украина, и констатировал вероятность двойственной идентичности населения этих земель по аналогии с Эльзасом. Он писал известной русской марксистке В. И. Засулич 3 апреля 1890 года: