– А… царица? – вдруг осмелев, сдавленным голосом просипел Измайлов. – Александра Федоровна?

Я немножко испугалась смелости вопроса. Но, к удивлению моему, Распутин очень спокойно ответил:

– Царица? Она больная. У нее очень грудь болит. Я руку на нее наложу и молюсь. Хорошо молюсь. И ей всегда от моей молитвы легче. Она больная. Молиться надо за нее и за деточек. Плохо… плохо… – забормотал он.

– Что плохо?

– Нет, ничего… молиться надо. Деточки хорошие…

Помню, в начале революции я читала в газетах о том, что найдена «гнусная переписка старца с развращенными княжнами». Переписка такого содержания, что «опубликовать ее нельзя». Впоследствии, однако, письма эти опубликовали. И были они приблизительно такого содержания: «Милый Гриша, помолись за меня, чтобы я хорошо училась», «Милый Гриша, я всю неделю вела себя хорошо и слушалась папу и маму…».

– Молиться надо, – бормотал Распутин.

– А вы знаете фрейлину Е.? – спросила я.

– Это такая востренькая? Будто видал. Да ты приходи ко мне. Всех покажу и про всех расскажу.

– Зачем же я приду? Они еще рассердятся.

– Кто рассердится?

– Да все ваши дамы. Они меня не знают, я человек для них совсем чужой. Наверное, будут недовольны.

– Не смеют! – Он стукнул кулаком по столу. – У меня этого нет. У меня все довольны, на всех благодать почиет. Прикажу – ноги мыть, воду пить будут! У меня все по-божьему. Послушание, благодать, смирение и любовь.

– Ну вот видите – ноги мыть. Нет, уж я лучше не приду.

– Придешь. Я зову.

– Будто уж все и шли, кого вы звали?

– До сих пор – все.

9

Справа от Распутина, настойчиво и жадно прислушиваясь к нашему разговору, томилась жена адвоката.