– Отлично. Приходите в редакцию к четырем часам. Будете присутствовать при разговоре и потом можете засвидетельствовать мое серьезное отношение к делу.

– Да ведь он, пожалуй, не согласится открывать при мне свою душу.

– А уж это я берусь уладить.

На другой день ровно в четыре часа в редакторский кабинет всунул голову рассыльный и доложил:

– Господин пришел.

Я сидела в углу за столом и была «погружена в чтение рукописей». Аверченко сидел в кресле у другого стола.

– Пусть войдет.

Вошел пожилой человек с рыжеватой бородкой, в руках форменная фуражка с кантиками – кажется, акцизного ведомства.

– Я вам писал… – начал он плаксивым тоном.

– Да, да, – отвечал Аверченко. – Я готов вас выслушать.

– Но я… я хочу наедине…

– Можете не стесняться, – перебил его Аверченко. – Эта дама моя секретарша.

– Я не могу, у меня дело личное…

– Ах, чудак вы эдакой! Да ведь она глухонемая. Разве вы не видите? Ну-с, приступим к делу. На что вы жалуетесь? – спросил он тоном врача по внутренним болезням.

– Я жалуюсь, увы, на жену! Это остропсихологический случай. Женат я два года на младшей дочери протоиерея. И вот особа эта, забыв сан своего отца, ведет себя крайне легкомысленно. С утра поет, приплясывает и даже, видите ли, свистит.

– С утра? – мрачно сдвинул брови Аверченко.

– С утра. С утра и до вечера. Бегает в кинематограф, в оперетку, и все с мальчишками, все с мальчишками. Треплет, одним словом, мое имя.

– А как ваше имя? – деловито осведомился Аверченко.

– Балюстрадов.

– Гм… Действительно, это не годится его трепать.