В половине девятого приходит с работы отец. Оп всегда раздражен, угрюм, неразговорчив. На работу уходит он в семь утра. Двенадцать часов сидит он на верстаке, полусклонившись над генеральским шитьем. Он профессионально сутул, пальцы на руках у него, как у пианиста — длинные, тонкие, необычайно подвижные.

Отец уходит на работу, а спустя полчаса отправляюсь в школу и я. Со мною вместо всегда выходят живущие у родителей моих в комнате студенты и курсистки. Мать хозяйничает: идет на рынок, потом готовит обед, потом стирает белье — ту мелочь, которая по входит в генеральную стирку раз в месяц, потом моя мать садится к окну и принимается штопать, чинить. Бабушка неподалеку садится с вязаньем чулок или варежек — смотря по времени года. Мой брат, родившийся в девятьсот пятом году, спит в постельке с пологом. Тишина, звонко стучит будильник на комоде.

Вечер. Отец ужинает (почти всегда или колбаса или яйца вкрутую), затем, напившись чаю, надевает очки и читает газету. Иногда, чаще всего под воскресенье, приходят гости. У отца на этот случай есть водка, у матери между дверьми, где холоднее, студень или что-нибудь другое, мясное непременно, пригодное для закуски. Когда у родителей гости, то и студенты приходят к нам в комнату, и бабушка оставляет свое вязанье, ожидая ставшего привычным разговора с образованными людьми. Бабушка— бывшая крепостная, она умна, ее рассказы записывает мой крестный отец — художник Иосиф Адольфович Шарлемань и его мать — моя крестная Елизавета Ивановна: у них когда-то в горничных служила моя мать.

Если нет гостей, отец ложится спать не позже полуночи. Мать в кухне, работы всегда хватает хоть до утра. Бабушка спит в коридоре. Я на раскладушке в кухне.

Тишина на всех улицах моей родной Петербургской стороны. В полночь заливисто, по-деревенски поют петухи. Лают цепные псы, мычат по утрам коровы... Петербургская сторона на три четверти деревянная. Не реже одного раза в неделю горит тот или другой дом где-нибудь на Бармалеевой или Подрезовой, на Зверинской или Кронверкском.

И вот однажды в эту тишину и полусон моего детства вошло, выражаясь языком того времени, чудо. Сегодня к этому слову я добавлю эпитет — ослепительное.

Ослепительное чудо.

Сегодня я так понимаю, что.оно приходило ко многим людям, но только очень немногие разглядели необычное лицо гостьи, и тот, кто рассмотрел его, имел право назвать гостью ослепительным чудом, ибо никакое другое имя к ней по подходило.

Ко мне, в мое мышиное детство, в бесперспективное существование мальчика из бедной ремесленной семьи, пришла книга. Опа взяла меня за руку и увела в свои края, скромно назвав себя сказками братьев Гримм. Немедленно за ними явились русские сказки Афанасьева, которые я уже знал, но в искаженном бабушкином пересказе: она делала богатым кого хотела, миловала не по автору, и в дураках у нее оказывался всегда тот, кто в реальной жизни почитался умником. Бабушка не раз говорила, что она может «поправить» любого писателя — потому, что ей ведомо нечто такое, что иной писатель знает только из книг.