Мари Бонапарт посетила его в последний раз между 31 июля и 6 августа 1939 г. Это было печальное и молчаливое прощание. Позже Фрейд заметил мне, как ему повезло быть другом столь многих прекрасных людей.

В конце августа состоялось еще одно прощание, на этот раз с внучкой Евой, дочерью Оливера, визит которой в Лондон (в то время она жила во Франции) очень обрадовал Фрейда. Он питал особую нежность к этой славной девочке, которой тогда было всего 15. Ей было суждено погибнуть в конце войны, всего через пять лет после этой встречи.

Болезнь продолжала неумолимо прогрессировать. Кожа над скулой омертвела, и в конечном итоге в щеке образовалось сквозное отверстие. Это несколько уменьшило боли. Точнее сказать, боли уменьшились, поскольку проще стало накладывать ортоформ, однако запах стал еще невыносимее. На него слетался целый рой мух, так что кровать Фрейда пришлось укрыть москитной сеткой.

Тем временем началась война. Теперь люди опасались авиационных налетов. Чтобы постоянно быть «под рукой», 1 сентября я переехал в дом Фрейда, прежде отправив свою семью в безопасное место. Фрейд читал газеты и был полностью осведомлен о происходящем. Но он был уже далек от этого. Возникшая на фоне мюнхенского кризиса отстраненность, о которой я уже упоминал, теперь стала еще более заметной. После того как по радио мы услышали не раз уже повторенную мысль о том, что уж эта война несомненно положит конец всем возможным войнам, я спросил его: «Вы верите, что эта война будет последней?» Ответ Фрейда был сух и краток: «Для меня это последняя война».

С первыми угрозами бомбежек кровать Фрейда перенесли в безопасное место. С некоторым интересом он теперь следил за теми шагами, которые предпринимались для спасения его рукописей и коллекции древностей. Он по-прежнему следовал своему устоявшемуся распорядку и вплоть до предпоследнего дня своей жизни никогда не забывал заводить свои часы! В известном смысле это обстоятельство несомненно можно было считать верным подтверждением дисциплинированности его ума. Несмотря на свою болезнь, Фрейд ни в чем не утратил былой доброжелательности. Ни разу я не видел, чтобы он проявил нетерпение или раздражение. С прежней участливостью он спрашивал о том, как мои дети перенесли эвакуацию, и предлагал мне воспользоваться материалами его библиотеки, помимо прочего рекомендуя почитать некоторые работы Альберта Швейцера, которого он высоко ценил в то время.

Кормить его становилось все труднее и труднее. Он очень страдал, и ночи были ничуть не легче дней. Он едва мог приподняться с постели, его истощение нарастало буквально не по дням, а по часам. Мы с Анной по очереди прикладывали орто-форм, а от других успокоительных средств Фрейд по-прежнему отказывался. Было невыносимо тяжело ощущать неспособность хоть как-то облегчить его страдания, однако я не мог прекратить их без его просьбы.