Кроме задачи распространения журнала «Освобождение», которую наш местный Союз разрешал, таким образом, не вполне удовлетворительно, на нем лежало сообщение фактического материала, то есть писание корреспонденций. Эту задачу мы исполняли хорошо, — я думаю, лучше, чем искровцы и эсеры, потому что связи с правительственными сферами у нас были хорошие, и все, что делалось в них, всякие правительственные безобразия мы знали; но рабочую хронику эсдеки, конечно, вели лучше нас.

Осенью 1904 г. в кругах освобожденцев возникла мысль об устройстве банкетной кампании1003. Где (географически) она возникла впервые — я не знаю1004; она охватила как-то сразу все города России, где только были ячейки [Союза] освобождения, и не миновала и Киева. При мне было устроено в Киеве два банкета: один — в честь Короленко в связи с 25-летним его юбилеем1005, другой — в связи с 40-летней годовщиной Судебных уставов. Особенно удачным вышел этот последний. Разрешение было дано оба раза при условии, чтобы присутствовали только лица по особому приглашению, — в это время, при Святополк-Мирском1006, разрешения давались сравнительно легко; были взяты большие залы в ресторане.

Слух о предстоящем банкете широко разошелся, и наплыв желающих был громадный; многим приходилось отказывать. Тем не менее было допущено человек 200: все сливки киевской интеллигенции — профессора, адвокаты, железнодорожники, инженеры и другие; десятка два человек проникли без приглашений. С одним из таких у меня вышло столкновение.

Придя на банкет в качестве одного из распорядителей заблаговременно, когда публика только начала собираться, я заметил вертевшегося субъекта с на редкость отвратительной физиономией. Я подошел к нему:

— Простите, у вас есть приглашение?

Он попытался уклониться от ответа, но должен был сознаться, что приглашения нет.

— В таком случае я вас решительно прошу уйти.

Сначала он попытался было не подчиниться, но на повторное приглашение ушел, выразив негодование на наш отвратительный бюрократизм.

Минут через пять, однако, я вновь увидел его, и повторилась та же история; он вновь ушел и вновь появился. У главного входа сидел контролер, проверявший приглашения; несколько минут спустя, когда публика валила густой толпой, прорваться без приглашения было можно, но в это время можно было пройти только каким-нибудь черным ходом. Так он и остался; я указал на него Василенко, который в свою очередь пробовал его удалить, но результат был тот же.

Речей было много, все речи — очень определенные и все били в одну точку, которую можно срезюмировать лозунгом: долой самодержавие. Особенно блестящей по форме, хотя и наиболее умеренной и осторожной по содержанию была речь Евг[ения] Трубецкого, хороша — речь Булгакова, слабее — речи Ратнера и Куперника. В числе других говорил и я1007.