Тех жаль, потому что они забыли слова: «И для славы его не жалей ничего».

Третьи, возвращаясь из плена, заблудились, если так можно выразиться. Так заблудились наши доблестные однополчане, подпоручики Зуев и Долженков[635]; первый, попав в 11-й Донской полк, а второй – в лейб-гвардии Гренадерский. Оба они сумели поддержать славу полка на стороне, и, конечно, не их вина, что они не нашли нас, а мы их.

И наконец, к последней группе нужно отнести тех, что погибли героями в самом начале Гражданской войны, предпочитая смерть позору.

Мы знаем и запомним светлые имена: капитана Бориса Гаттенбергера[636], капитана Николая Четыркина, поручика Дмитрия Белинского и подпоручика Солнцева. Мы гордимся этими именами, как и тем, что нет ни одного эриванца с революционным именем, что нет ни одного эриванца в Красной армии. Этим мы доказали, что двум богам не молились… Нас было мало, но недаром говорят: «Дело не в количестве, а в качестве», – и действительно, если разобрать всех начальствующих с точки зрения военных качеств, то аттестация получится выдающаяся и не будет удивительно, что четырехротный полк сначала силою 500, а потом 400 штыков делал такие дела, которые могли сделать честь истории любого полка старой Императорской армии. Кто из эриванцев не знал спокойного, выдержанного, умного и хитрого Густава, кто не побаивался его колючего языка? Этот офицер увел с честью с фронта остатки Эриванского полка, унес его святыню – знамя и передал его в надежные руки, веря в светлое будущее России и в воскресение полка.

Этой верой Густав заражал младших и, указывая им верный путь, обильно и часто орошал его своею благородной кровью.

Таков был командир. Его помощник, Илларион Иванович Иванов, офицер Тифлисского полка, закаленный в боях воин, еще в Японскую войну пронизанный двумя пулями навылет в грудь, невозмутимый на поле боя, высокогуманный человек, тонко понимающий психологию русского солдата. Его невольные ошибки искуплены его геройской смертью.

Что касается третьего героя, А.Г. Кузнецова, этого железного человека с необычайной силой воли и духа, то при одном воспоминании о том, что его уже, быть может, нет в живых, становится жутко, ибо на нем и на его имени у меня зиждилась и зиждется надежда о будущем полка.

О Гранитове, моем ротном командире в Гражданскую войну, я получал представление как о боевом офицере – впервые, точно так же, как и он обо мне. И должен признать, что, будь Гранитов в полку с самого начала войны, его имя стояло бы наравне с именем Сабеля, Пильберга, Геттенбергера, Хржановского, а полк несомненно увеличил бы формат страниц своей истории, дабы дать место описанию дел и этого офицера.