Всех охватывает неверное настроение, шаг невольно ускоряется.

Проходим версты две и спускаемся в деревню N. и идем по дну лощины, где расположены огороды.

Ни на ком из нас нет сухой нитки. В деревне, когда мы ее проходили, начиналась паника; обозы и артиллерия с трудом вылезали по раскисшей дороге.

У красных появился броневик с пушкой Гочкиса, который то там, то здесь разбрасывал свои маленькие снаряды, не причиняя никакого вреда.

Путались по балкам мы довольно долго. Увидев хорошую горку, мы поползли на нее. Когда мы добрались до самого верха и увидели всю панораму наступления красных, настроение у всех еще больше понизилось. Нам приказано было спуститься с высоты и принять влево на скат значительной седловины.

Добравшись до назначенного нам места, мы рассыпались в цепь, пулеметы на тачанках по тактике Гражданской войны расположились в цепи при каждой роте. На той горе, откуда мы только что ушли, располагался наш 1-й гренадерский полк. Значительно дальше, вправо, на больших относительно высотах окапывались пластуны. Но вот пошел опять дождь, стало холодно и темно, – облака шли низко-низко. Около меня лежит какой-то гренадер в порванной рубахе, под которой видно голое тело, он дрожит.

Через час дождь прекратился, облака местами разорвались, показались клочки голубого неба и мгновенно началась стрельба. Стреляли десятки пулеметов. Красные возобновили наступление.

«Что с нами будет, если нас обстреляет артиллерия, когда мы лежим ногами вверх без всякого укрытия, как мокрые курицы», – заговорил я с Владимиром. «Да, сегодня плохая для нас обстановка, а впрочем, увидим».

Показались цепи красных. Их было так много, что только первая их цепь была вдвое гуще и длиннее всего нашего расположения, а за ней показывались все новые и новые.

На самом командующем пункте нашей позиции, на седловине, стоял Густав, мы попросили его передать нашей 5-й гренадерской батарее открыть огонь. Батарея почему-то медлила, красные надвигались, а тачанки их засыпали нас пулями. Артиллерия красных безмолвствовала. Вот мы видим, показывается всадник с красным знаменем. Роты открывают огонь. Красные не ложатся – идут. Заговорила наша артиллерия, один снаряд попадает в тачанку, и пулемета нет. Поручик Линьков на ближайшей тачанке изготовился к бою. На правофланговой тачанке замер в ожидании команды поручик Павлов. Вот сразу все наши пулеметы неуверенно проводят строчку. Потом пауза – и огонь на поражение. Цепи красных редеют, они падают, поднимаются, видно, как пулемет скашивает подряд 3—4 человека, но порыв их силен, они идут. Уже нас отделяет 200—300 шагов, огонь достигает наибольшего напряжения. У Линькова задержка; он не справляется с ней и перебегает на другой пулемет. Тачанка ползет на седловину, на нее косятся из цепи. Пули роют землю то тут, то там, мы несем серьезные потери; все время тянутся раненые, то в цепи кто-нибудь вдруг вздрогнет и повернется на бок или замрет, эти оставались на месте.