На следующий день пришел французский военный доктор. Ни он, ни сестра, ни санитар не говорили по-русски. Как видно, никто, кроме меня, не говорил по-французски. Доктор пришел, остановился у одной койки в конце барака, что-то сказал сестре, потом прошел, не глядя, по палате и ушел.

Эта утренняя прогулка по бараку оказалась его ежедневным визитом. Он не останавливался и ни на кого не смотрел. На четвертый день я его позвал, когда он проходил.

– Отчего вы говорите по-французски? – спросил он сердито.

– Оттого, господин доктор, что меня ему учили.

– Что вам нужно?

– У меня почему-то болят ноги, вы можете что-нибудь сделать?

– Зачем вы тут?

– У меня был тиф.

Он пожал плечами и пошел дальше. На возвратном пути я его окликнул опять.

– Что вам нужно? – огрызнулся он.

– Господин доктор, здесь очень холодно, нельзя ли починить окна, я уже просил сестру.

– Как вы смеете жаловаться! Вы должны быть благодарны, что вас всех сюда пустили! Вы заключили с немцами мир и удрали сюда!

Я разозлился:

– Простите, господин доктор, мы никакого мира с немцами не подписывали, подписали большевики, мы против них сражались!

– Разницы никакой, вы все предатели!

И ушел.

На следующий день он до меня даже не доходил.

Еда была немногим лучше лубянской и бутырской.

Я попробовал встать и обойти барак, надеясь найти кого-нибудь знакомого, но не удалось, ноги подкашивались и сильно болели. Уборная была невероятно грязна.

Только раз в три дня санитар обходил палату с ведром холодной воды, малюсеньким куском мыла и одним полотенцем. Все должны были мыться в той же воде и утираться тем же полотенцем.