По всей вероятности, жар у меня был сильный, так как я плохо помню подробности нашего путешествия. Поезд двигался изредка, а больше все стоял. Вестовой Бринкена ухаживал за корнетом и умудрялся доставать топливо для печурки. Помню только, что бедный Бринкен долго стонал и все спрашивал, скоро ли Харьков? На следующий день он начал бредить и часто звал мать, говоря: «Не бойся, мамочка, сейчас мне сделают операцию и я быстро выздоровею». Иногда он приходил в сознание и просил, чтобы его скорее доставили в Харьков. К вечеру второго дня он стал хрипеть и наутро скончался. Вестовой его искренне плакал и проклинал медлительность нашего поезда и полное отсутствие какого бы то ни было ухода за ними. Переезд, который в нормальное время совершался в три часа, взял у нас три дня. За все время никто из медицинского персонала не заглянул к нам, и бедный Бринкен погиб только из-за отсутствия хирургического вмешательства и какого бы то ни было ухода.

Числа 21 ноября я оказался в зале 1-го класса на станции Люботин, куда добрался собственными средствами, опираясь на шашку. Вестовой Бринкена ушел искать начальство, чтобы вынести тело покойного корнета. Что с ними сталось, я не знаю. Вещи мои взялся нести какой-то расторопный и услужливый паренек. Долго он не появлялся. Я начал сильно нервничать, и сидевший против меня пожилой полковник, расспросив, в чем дело, и узнав описание моих вещей, ушел, поручив мне охранять его стул с мешочком. Вернулся он, казалось мне, через час, и какой-то солдат нес за ним мои чемоданы. Оказалось, что после долгих поисков полковник заметил в железнодорожном сквере молодца, который расположился там разбирать мои вещи. Полковник с криком бросился к нему, но у того только пятки засверкали…

Таким образом, сердобольный полковник спас мои вещи. Я хотел было встать и поблагодарить его, но напряженные нервы мои не выдержали, и я с позором разрыдался, как мальчишка. За эти пять дней я уже так привык к общему безразличию к больному, к абсолютному отсутствию заботы и ухода, что такого милого отношения я не выдержал. Полковник меня успокоил и, когда я пришел в себя, направил меня в санитарный поезд. Как я жалел потом, что не спросил ни фамилии, ни части этого чудного человека, но помехой тому был мой сыпняк.

В санитарном поезде я совершенно неожиданно встретил очаровательную Аглаиду Павловну Шидловскую (рожд. Агу, княжну Голицыну). Здесь меня переодели, умыли, уложили в кровать, а главное, щедро, не жалея ни меня, ни лекарства, напоили касторкой. Это было первое медицинское вмешательство в мой сыпняк за неделю болезни.