О Пушкине с его «Евгением Онегиным»:

«И такая смелость была бы менее удивительною, если бы роман затеян был в прозе; но писать подобный роман в стихах в такое время, когда на русском языке не было ни одного порядочного романа и в прозе, — такая смелость, оправданная огромным успехом, была несомненным свидетельством гениальности поэта».

О национальном, цитируя Гоголя:

«Истинная национальность (говорит Гоголь) состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа; поэт может быть даже и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами».

Последнее вполне могло быть применено к творчеству Расула Гамзатова. А первое, как творческая дерзость, как внутреннее ощущение необходимости облечь материал в новую форму — к «Моему Дагестану».

Но не о критике теперь приходилось говорить, Расула Гамзатова удручало, что от многонациональной отечественной литературы мало что осталось. По крайней мере, он уже не знал, как она развивается, не было переводов, всё меньше звонили друзья. На литературном Олимпе воцарилось затишье. Он говорил, что литературы уже нет. Что давно не читал книгу, которая бы его увлекла. И каждый раз, когда брал в руки новую книгу, мысленно повторял, как некогда Дягилев, устроитель «Русских сезонов» в Париже, принимая в труппу новую балерину: «Удиви меня!» Расул Гамзатов говорил Евгению Дворникову: «Мне интересны, прежде всего, те, кто в творчестве не похож на меня. Например, интересен Вознесенский. Но тут важно различать: хороший поэт и интересный. Внимание привлекает чаще всего тот, кто неожиданно и нетрадиционно работает с формой. И всё-таки этого мало, чтобы в самом деле стать явлением. Интересный поэт — поэт поколения, а хороший — поэт народа. Не одно и то же. Истинная поэзия та, которая трогает людей, казалось бы, далёких от неё. “Я убит подо Ржевом” — это уже больше, чем стихи, тут сама жизнь, сама боль».

Ему хотелось нового, необычного. Чтобы возникло ощущение, что в тёмной комнате вдруг включили свет. Но комната оставалась тёмной. Те, от кого он ждал поэтического света, или ушли из жизни, или уехали. «Мы надеялись, что придёт демократия, исчезнет цензура и литература станет хорошей, — говорил Гамзатов в интервью с Надеждой Кеворковой. — Цензура исчезла, но почему же тогда не появилось ни одной крупной и значимой для литературы вещи: поэмы, повести, романа, ни одного нового имени? Почему все уехали? Почему Евтушенко, Коржавин живут на Западе? Откуда такое повальное бегство? Может быть, я со своими ослепшими глазами делаю неправильные выводы?»