Оказывается, лоскутки могут многое: могут рассказать биографию художницы — с того самого момента, когда стилизованный аист приносит сверток с младенцем («Начало»), поведать о ее военном детстве (на мой взгляд, «Война» — одна из самых удачных работ: в зимнем небе удаляется самолет, а на заснеженном деревенском дворике осталась «раненая» снежная баба и валяются ярко-алые детские варежки).

И небанально говорить о любви — от «Любит — не любит» (с огромной ромашки обрывает невидимая рука лепестки) до «Любит» (сушится мужское белье на веревках, натянутых между деревьями)… И выразить поэтические или философские раздумья.

Вот «Время», где в песочных часах рассыпаются в прах, утекают материки Земли.

«Природа и мы» — бабочка, цепью прикованная к огромному ржавому замку…

«Последняя дверь» — отороченный огненно-красным черный квадрат. Зев печи крематория? Быть может.

А за ней — «Душа»: бархатно-черная ласточка, взмывающая в темное вечернее небо…

О технике забываешь, погружаясь в созданный художницей мир. И только радуешься тому, как фактура, материал становятся средством выразительности, словно рожденным вместе с замыслом именно этой картины, именно этого сюжета.