Острота споров о том, какой полет заслуживает наименования космического, была снята самой жизнью: какой критерий ни принимай (пусть даже самый простой – «стокилометровый»), по любому из них первым человеком, полетевшим в космос, оказался Гагарин.

Но в марте 1961 года споры эти были в разгаре. Так что присутствие наступающего на пятки соперника ощущалось, наверное, каждым из многих сотен людей, работающих на космодроме, и накладывало свой отпечаток на всю атмосферу их напряженного труда.

Да, мешкать с пуском первого пилотируемого космического корабля не приходилось!

Но до этого нужно было еще многое сделать. Прежде всего – убедиться в полной отработанности всего сложного ракетно-космического комплекса, состоящего из ракеты-носителя, космического корабля, стартового хозяйства космодрома, систем измерения и управления и многого, многого другого – всего не перечислить.

Пускать в космос человека можно было только наверняка, с полной уверенностью в том, что вся участвующая в этом деле техника в полном ажуре.

А как в этом убедиться?

Если верить известному положению материалистической диалектики о практике как критерии истины, то только одним способом – отработочными пусками тяжелых космических кораблей-спутников без человека на борту.

А надо сказать, результаты проведенных к этому времени запусков трех тяжелых космических кораблей-спутников (наименование «Восток» им присвоено еще не было) особой уверенности не вселяли: два из них – первый и третий – прошли неудачно. Первый неверно сориентировался и по команде на спуск пошел не вниз, к Земле, а вверх, в беспредельное космическое пространство. Третий, напротив, пошел к Земле по чересчур крутой траектории и сгорел, войдя в атмосферу. Статистика, скажем прямо, малоутешительная… Правда, причины обеих неудач были, как того всегда требовал Королев, однозначно установлены и приняты все меры, исключающие возможность их повторения. Хорошо было, по крайней мере, и то, что причины неудач в обоих случаях были разные – это означало, что создателей космической техники преследует не какая-то одна принципиальная ошибка, а неизбежно набегающие в таком сложном деле частные недоработки.

Это внушало оптимизм. Однако от общего оптимизма до вполне конкретной уверенности в надежности корабля – дистанция! Ее необходимо было преодолеть. А для этого – набирать благоприятную статистику, в которой имеющаяся неблагоприятная растворилась бы. Иными словами – пуски продолжать.

…Очередной такой пуск состоялся девятого марта. К этому пуску я и прилетел впервые на космодром. Впервые увидел все его своеобразие, в котором вершины технического модерна неожиданно переплетались с чем-то от затерявшегося в бескрайней степи полевого стана. Впервые увидел напряженную круглосуточную работу людей космодрома – и тех, для которых здесь было так называемое место основной службы, и тех, которые были тут в командировке. Правда, командировка сотрудников различных конструкторских бюро на космодроме нередко затягивалась на многие месяцы: едва завершалась одна работа, как подоспевала следующая. Так что заметных различий в подходе к делу, обжитости своих рабочих мест, профессиональной психологии и даже во внешнем виде между прикомандированными и штатными работниками космодрома не обнаруживалось; разве что воротнички у аборигенов были, как правило, чуть посвежее (налаженность быта – великое дело).