В одной из комнат пристройки к монтажно-испытательному корпусу расположились «спасенцы» – представители конструкторского бюро, создавшего катапультируемое кресло и скафандр космонавта. За несколько дней до пуска корабля-спутника – это было, если не ошибаюсь, как раз в день моего первого приезда на космодром – они предъявили Королеву и нескольким «сопровождающим его лицам» все свое хозяйство в собранном виде: кресло и прикрепленный к нему системой привязных ремней облаченный в ярко-оранжевый скафандр манекен.

Изготовители манекена постарались, чтобы все – во всяком случае, все доступное обозрению – в нем было «как у человека». А посему сделали ему лицо совершенно человекоподобное: со ртом, носом, глазами, бровями, даже ресницами… Я не удержался от реплики, что, мол, увидев такую фигуру где-нибудь в поле или в лесу, наверное, в первый момент принял бы ее за покойника.

И действительно, было в сидящем перед нами манекене что-то мертвенно-неприятное. Наверное, все-таки нельзя, чтобы не-человек был чересчур похож на человека.

Манекены! За годы работы в авиации я не раз имел с ними дело. Почему-то их называли Иванами Ивановичами, и это прозвище (как и многое другое, унаследованное космосом от авиации) оказалось в ходу и на космодроме.

Мое первое близкое знакомство с Иваном Ивановичем состоялось во времена, когда только что народившаяся у нас реактивная авиация вызвала к жизни новые средства спасения – катапультируемые кресла. Тогда-то мне вместе с моими коллегами и пришлось впервые заняться отстрелом этих кресел с борта летящего самолета.

Конечно, предварительно кресла были тщательно отработаны на наземной катапультирующей установке, иначе в испытательной авиации не бывает: все, что будет испытываться в воздухе, сначала всесторонне исследуется на земле.

И вот я взлетаю на двухместном тренировочном реактивном истребителе УТИ-МиГ-9. Мое место в передней кабине. А в задней находится манекен. Повернув голову до отказа, насколько позволял мой собственный шлемофон и привязные ремни, я мог краем глаза лицезреть своего механического пассажира. Как и следовало ожидать, он сидел спокойно и ни малейшего волнения по поводу предстоящего ему катапультирования не проявлял. Метрах в тридцати правее и немного сзади на другом истребителе идет мой коллега летчик-испытатель В. А. Быстров. Как всегда при полете на параллельных курсах, кажется, будто его машина зависла в воздухе на одном месте: то качнется, то «вспухнет» метра на три вверх, то слегка провалится вниз, но все это вокруг одного и того же положения – скорость, с которой оба наших самолета, будто соединенные невидимыми связями, стремительно летят вперед, непосредственно никак не ощущается… Еще минута, и мы разворачиваемся на боевой курс. Короткий радиообмен с Землей («Работу разрешаю…»), Володя Быстров, целясь через боковой визир, занимает относительно меня такое положение, чтобы мой самолет был в кадре, и включает киноаппарат. Протянув левую руку, я перекидываю тумблер отстрела и в то же мгновение всем телом ощущаю резкий, хотя и не очень сильный удар по конструкции самолета (это похоже на попадание зениткой). Слышу звук взрыва (тоже на фоне всех прочих сопутствующих полету шумов не очень сильный), в нос ударяет острый запах пороховых газов… Кладу самолет в вираж и вижу манекен, уже висящий под раскрывшимся парашютом. Неподалеку от него на другом парашюте спускается сделавшее свое дело кресло. Вот и вся работа…