Описанный Бергсоном интеллект имел реальный прототип и в сциентистском стиле мышления, изъяны которого – механицизм. статическую трактовку причинности, неспособность к широкому, целостному взгляду на реальность и др. – философ подверг критике уже в ранний период. Он показал в своих работах, что сциентистское понимание науки слитком односторонне, что методы, вполне успешно применяемые к явлениям материального мира, неприложимы к исследованию человеческого духа, жизни, эволюции. «Бергсон предостерегал против попыток создания сциентистской метафизики, т. е. метафизики, которая рассматривала бы человеческое мышление и его формы, а также психическую жизнь в свете естествознания»[346]. Одним из первых он увидел опасности того, что позже получило название технологической рациональности, – ориентации только на эффективность, на получение реальных и быстрых результатов, без осмысления роли такой деятельности в сознании и жизни человека, в той сложной реальности, в которой он существует. Интеллект, заботящийся об успешности действия и не направляемый интуицией как определенным регулятивом, не выверяющий своих методов подаваемым ею критериям, – вот образ такого рода рациональности (в наиболее ясном виде эта тематика выступит позже в «Двух источниках морали и религии», когда речь пойдет уже о собственно этических критериях оценки технологической рациональности).

Бергсон не был антисциентистом и вовсе не отвергал науку как таковую, но, утверждая бесконечную изменчивость и неоднородность реальности, призывал к иной ориентации познания, к созданию познавательных средств, способных постичь эту реальность в ее единстве, глубине и своеобразии. Он понимал, насколько сложна и долговременна подобная работа – ведь для этого требуется преодолеть естественные рамки интеллекта. Но при всей неоднозначности философской позиции Бергсона его подход к проблемам отношения интеллекта и интуиции, науки и философии, несомненно, не сводится к антиинтеллектуализму. Как и близкое ему в ряде отношений экзистенциально-антропологическое направление философии XX века, Бергсон увидел опору для философского познания в расширении опыта, включении в исследование тех его областей, которые прежде оставались в тени или толковались как «мнение», как нечто неподлинное, недостоверное. Он стремился преобразовать само понятие рациональности. Рациональность свободного акта, проистекающего из воли, рациональность реальности, представляющей собой постоянное «фонтанирование нового», рациональность жизни оказалась у Бергсона несоизмеримой, несопоставимой с рациональностью науки и интеллекта в их прежней форме. «Установка на науку как высшую культурную ценность уступает место весьма критическим констатациям ее неспособности объединить на единых основаниях различные сферы знания и одновременно попыткам дополнить научную рациональность другими, более фундаментальными типами рациональности, а именно: рациональностью мифа, веры, религии, искусства, философии, гуманитарного знания во всей специфике его отличий от естественно-научного знания»[347]. Эту новую рациональность Бергсон и пытался выразить с помощью метафор, в том числе метафоры жизненного порыва.