Трудно, наверно, было бы сильнее передать идею единства и взаимосвязи мира. По Бергсону, в осознании этой идеи и в деятельности сообразно ей заключается, собственно говоря, конечный смысл «восхождения», которое не является, как у Плотина, растворением души в Едином, слиянием с ним, а есть постоянное духовное развитие, углубление опыта, увеличение возможностей свободы, позволяющее справиться с задачами, поставленными эволюцией, и постичь реальное, внутреннее и живое, единство природы, а не «внушаемое рассудком искусственное внешнее единство» (с. 205). Таким образом осуществится обрисованный во «Введении в метафизику» идеал метафизики как мировидения, преодолевающего человеческое состояние, выходящего за пределы человеческой природы, – заметим вновь, что это выход не ко внечеловеческому, а к тому, что можно назвать «подлинно человеческим»[348], что достигается снятием природных, но не фатальных ограничений, расширением сознания. Расширившись, оно вберет в себя, по Бергсону, иные формы сознания, развившиеся на других линиях эволюции, станет поэтому «коэкстенсивным жизни» и сможет, «повернувшись внезапно к жизненному напору, ощущаемому им позади себя, достичь целостного, хотя, конечно, легко ускользающего видения его» (с. 36)[349]. Подобно тому как в ранних работах память осуществляла синтез личности, опираясь на все ее целиком сохраняющееся прошлое, так, согласно «Творческой эволюции», расширившееся сознание позволит погрузиться в истоки жизни и выявить тем самым основания единства мира[350]. А поскольку преодоление сознанием собственных границ означает творчество, поскольку интуиция, постигающая длительность, есть творческий акт, то именно в творчестве возможно восстановление – через плюрализм бесконечно развивающихся сознаний, причастных высшему сознанию, – утраченного единства, схватывание целостности мира в его динамизме и свободе. От простого единства исходного импульса к единству как некоему идеалу, приблизиться к которому можно через многообразие, развитие и творчество, – вот путь «восхождения», обозначенный Бергсоном.

По поводу творческой стороны интуиции порой высказывались сомнения, суть которых хорошо выразил Н.А. Бердяев: «У Бергсона есть одна коренная неясность в его творческом устремлении Для него философская интуиция есть симпатическое проникновение в подлинную действительность, в подлинно сущее…При такой теории познания метафизическое познание не имеет творческого характера, в нем совершается лишь пассивное приобщение к трансцендентной действительности. Для Бергсона творческий акт возможен лишь в смысле вхождения в подлинную действительность, а не в смысле творческого прироста в самой действительности»[351]. В самом деле, понимание интуиции как симпатии дает, на первый взгляд, основание для таких оценок, если считать, что интуиция становится творческой в меру того, насколько творческим является объект, с которым она сливается: ведь сам акт совпадения, контакта с реальностью не предполагает изменения этой реальности. И все же у Бергсона дело, думается, обстоит по-иному. Интуиция, напомним, – не пассивный акт, а усилие, переворот в сознании; именно через это собственное усилие, доходящее до глубин сознания, она постигает внешнюю реальность, а глубины духа неисчерпаемы и несут в себе как раз тот стимул к творчеству, который позволяет и сознанию неограниченно расширяться, содействуя тем самым и «творческому приросту» в действительности.