И Елец живет своей жизнью, В мещанских садах зреют яблоки, сливы и груши. Поспела малина, вишня, смородина и медовый крыжовник. Запах яблок отнюдь не исчез еще из елецких усадеб, в кладовых и чуланах можно найти бутыли с домашним вином, а в городе есть сахар, по дворам варится варенье, город пропах этими сладкими запахами детства. В полях вокруг Ельца подымается пшеница, а в окрестных лесах пошли грибы. Город варит, сушит, солит, маринует. Кое-кто уже копает картошку. В огородах лук, чеснок, горох, артишоки, салат, подсолнухи. Почти возле каждого дома ульи. У многих куры, свиньи, блеют овцы и козы, мычат коровы. В Петрограде о пшенной каше мечтали, здесь, случается, пекут и пироги. Жизнь бурная, но, вместе с тем, естественная, при земле. Для тех, кто в Ельце - свой. Чужим хуже, а их немало. Вокзал забит до отказа, как все вокзалы войны, на улицах толпы народу, явно пришлого, приезжего. Но тут важно что? Большинство прибыло сюда именно подкормиться и привезти хоть что-нибудь голодной своей семье. На лицах написана надежда. Елец - это большой базар, рынок, где можно купить, выменять, украсть.

В Петрограде к осени этого года цена коробка спичек доходила до 75 рублей, фунта масла - до 3 тысяч, одна свеча стоила 400-500 рублей, сахару не было совсем. В Ельце же коробок спичек стоил около рубля.

Елец построен из белого камня. Белым камнем вымощены улицы, из белых тесаных глыб сложены фундаменты крепких домов, свободно и широко поставленных. Глухие заборы, похожие на крепостные стены, могучие ворота. На окнах ставни, зачастую сами окна смотрят внутрь, дома к улице повернуты «спиной». Частная жизнь горожанина скрыта от посторонних глаз, как и его хозяйство, видны только шапки деревьев в саду. И у каждого дома лабаз, сам дом как лабаз. Ширь, мощь, порядок, неприступность. От щедрот своих давал Елец прибежище бездомным, сирым и убогим, беглым и странникам. «Елец - всем ворам отец», а рядом «Ливны - всем ворам дивны».

Идя пешком в штаб батальона, немного плутая, проходя запущенным садом, с его огромными деревьями и. разметавшимися кустами, потерявшими былое парковое благоразумие, с цветниками и клумбами, где среди сплошной травы мерещились розы и азалии, шалея от этого сада и не соображая толком, что перед ним, - хотя отец лесничий и учил его разбираться в деревьях и травах, он, увы, этому так и не выучился, - уже в этот первый елецкий час Александр вдруг необычайно остро почувствовал, понял, что этот город притягивает его к себе, что он должен был очутиться здесь, что это, быть может, главный город в его жизни.