Утром 26 сентября 1996 г. кабульцы проснулись и обнаружили, что по улицам разгуливают суровые бородачи с автоматами, в черных тюрбанах и с глазами, подведенными сурьмой[190]. С точки зрения столичных жителей, это была не смена режима, а оккупация. Новые захватчики казались им такими же чужими, как и шурави. Лидеры моджахедов – Масуд, Раббани, Хекматияр, Моджадедди – являлись, по крайней мере, знакомыми фигурами из суматохи 1960-х – 1970-х гг. Талибы, напротив, были детьми пуштунских крестьян из юго-западных пустынь и гор на границе с Пакистаном – то есть уроженцами «другого» Афганистана, который пытался обуздать «железный эмир» Абдур-Рахман. Между этими людьми и утонченным Кабулом лежала непреодолимая пропасть, возникшая задолго до войны. К тому же многие юноши и подростки, разгуливавшие по столичным улицам с автоматами, вышли не из деревень, а из лагерей беженцев. Они имели искаженное представление о традиционной афганской жизни, которую много лет назад вели их родители, – но в то же время были плотью от плоти, кровью от крови и духом от духа старого Афганистана.

«Талибан»* исповедовал ту же исламистскую доктрину, что и моджахеды, но «студенты» оказались куда более жесткими и непреклонными фундаменталистами. Относительно любого вопроса они придерживались самого простого – и, значит, самого радикального – мнения. Талибы не обсуждали, по какому пути должен следовать Афганистан, ибо знали, что лучше всего шариат, – и пришли, дабы обеспечивать его соблюдение без компромиссов и отклонений.

На следующий день после взятия Кабула – 27 сентября 1996 г. – «студенты» выманили[191] экс-президента Наджибуллу и его брата Шапура Ахмадзая из убежища, пытали их, кастрировали и убили. Изувеченные трупы повесили на фонарном столбе на площади Ариана и использовали в качестве мишеней для стрельбы. С одной стороны, все выглядело так, словно «Талибан»* не заботит реакция мировой общественности. С другой стороны – гораздо проще было бы ворваться в здание миссии. Неужели талибы осознавали последствия нарушения дипломатической неприкосновенности ООН? Вряд ли – но за людьми муллы Омара стояли пакистанские политики, и стратегические умозаключения явно принадлежали им. Почему же талибы навязывали соотечественникам шариат? Неужели Исламабад заботило, будут ли афганки носить паранджу? Судя по всему, нет. Пока «Талибан»* служил интересам Пакистана, Исламабад не волновала внутренняя политика «студентов». «Большая игра» вернулась – и Пакистан занял место Великобритании. Однако у талибов была собственная повестка, отличная от потребностей и желаний пакистанских покровителей.