Дом был не новый, а только надстроенный, но наша комната в двадцать восемь метров, да ещё и с балконом, после барака казалась нам настоящим дворцом. Паркетный пол, натёртый до зеркального блеска — даже в носках было жалко по нему ходить, а с балкона открывался такой чудесный вид на Лефортовский парк, что аж дух захватывало. В двух других комнатах тоже жили по семье, и в каждой по девчонке с одинаковым именем — Марина. С обеими Маринами мы часами просиживали на балконе, пока я ещё не успел обзавестись друзьями на новом месте.

Позднее друзей-товарищей стало много, и некоторые были плотно связаны с воровской жизнью. Сейчас многих из них уже нет в живых. Кого убили в пьяной драке, кто погиб на Колыме. Я часто задаю сам себе вопрос: ради чего они сложили свои буйные головы? Кого защищали?

Сейчас, когда прошло столько лет, я виню себя за то, что уже никогда не смогу рассказать своим детям, как в своё время рассказывал нам с братом отец, о тех душевных ранах, которые нанёс сам себе в молодости, я уж не говорю о ножевых и огнестрельных шрамах на своём теле. Что могут услышать обо мне мои дети? О беззаботном детстве, о беспечной юности, о прожжённой молодости? Ведь только в зрелые годы набираешься достаточно ума, чтобы оценить, что потерял за свою воровскую жизнь…»

— Ты что, жалеешь, что пошёл воровским путём? — тихо спросил я и тут же подумал, не зря ли я спрашиваю его об этом.

Он несколько минут молчал, потом вздохнул:

«— Жалею ли я? Иногда жалею, но это бывает очень редко. Дай мне продолжить, вполне возможно, что ты сам ответишь на свой вопрос. Никогда не забуду свою первую, как мне тогда казалось, любовь. Где-то классе во втором что-то толкнуло меня в моё бесшабашное сердце. Даже мать, не очень-то следившая за нами с братом, заметила, как я верчусь перед зеркалом, выглаживаю стрелки на брюках и спрашиваю её: достаточно ли я красив? Ленка Поливанова, соседка по подъезду (по прозвищу — Лёлька Америка: её так прозвали за то, как она одевалась), не у одного меня она вертелась в голове, о ней вздыхали многие, однако по-тихому, как и я сам вначале. Но где-то в пятом классе я ринулся в атаку.

Стал провожать из школы, водил на каток, а весной взял и написал ей записку с признанием в любви. Молча сунув ей записку, долго бродил по парку, воображая разные варианты встречи с ней завтрашним днём. Но завтра наступить не успело: когда я вернулся, брат с отцом ужинали, а мать возилась на кухне. Услышав, что я пришёл, она выскочила к нам и швырнула мою записку отцу, ехидно бросив при этом: