Ко мне бежали. Я видел бородатые лица, слышал топот сапог, вопросы, крики. Кто-то перехватил у меня лямки, кто-то подхватил меня под руки, не давая упасть лицом в пыль.

Но падение было неизбежно. Мир накренился и поехал вбок. Я рухнул на колени, тяжело опираясь руками о землю. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть наружу.

— Что с ним? Остальные где? — гремело над ухом.

Я поднял голову. Надо мной стоял дюжий казак с пищалью. Рядом уже суетились у волокуш.

— Только мы тут вдвоём… — прохрипел я, вцепившись в его кафтан. — Ранен сотник в руку… тяжело…

Я собрал остатки сил. Сейчас нельзя отключаться. Нельзя. Если дёрнут неудачно, если сорвут жгут — всё зря. Весь мой марафон, весь этот ад — всё будет зря.

— Слушай сюда! — я потянул его за кафтан, заставляя наклониться ниже. Взгляд сфокусировался с трудом, но я вложил в него всю оставшуюся волю человека, который дотягивает до финиша на одном упрямстве. — Его не дёргать! Слышишь? Аккуратно переложить! Не трясти!

— А ты-то откуда знаешь, что делать? Внезапно лекарем стал? — начал было кто-то саркастически сбоку, но я перебил, рявкнув так, что самому стало больно в груди:

— Делай, что говорю! Рана плечевая, крупный сосуд! Я пережал, но, если сорвется — кровью истечёт быстро, он и так уже много потерял! Делай то, что говорю и аккуратно!

Вокруг затихли. Мой тон, властный и уверенный, сработал. В говоре я звучал как свой: я же был в теле местного. Возможно, какие-то слова казались нетипичными, но в такой суматохе, после ран и смертельно опасного пути в острог, это просто списывалось на лёгкое помешательство.

— Тряпку чистую, — продолжал я, диктуя инструкции, как на автомате, шаг за шагом. Язык заплетался, но смысл был ясен. — Самую чистую, что есть! Затем… эммм… алкоголь… Смочить рану! Внутрь не давать! Только рану! Руку примотать к телу намертво! Чтобы не шевелил! Воды дай чистой попить. Понемногу. Хотя бы чуть-чуть смочить губы…

Сознание начинало меркнуть. Картинка сужалась в точку, накрывал бред.

— Пресс качат… Турник бегит… Анжуманя…

— Чего⁈ — возмутился кто-то, переглядываясь с остальными.

— Говорю, если кровь пойдет… — я уже шептал, глаза закатывались. — Давить… Давить и не отпускать… Жгут ослабить или вообще снять немедленно, в чистом месте……

Силы кончились. Темнота, ласковая и мягкая, навалилась на плечи, укутывая плотнее любого одеяла. Последнее, что я почувствовал — крепкие руки, подхватившие меня, и запах дегтя.

— К лекарю их! Живо! — донеслось откуда-то издалека, словно из другого мира.

«Сделка закрыта. Не просрал», — мелькнула последняя мысль, и я провалился в небытие.

Глава 2

Глава 2

Пробуждение на этот раз не было похожим на выныривание из темной воды. Скорее, меня медленно, садистски долго тянули со дна через густой слой ила.

Первым вернулось обоняние, это уже становилось традицией, и я тут же пожалел об этом. Если на поле боя пахло гарью и свежей «металлической» кровью, то здесь воздух был пропитан чем-то более отталкивающим и тошнотворным. Запах гноя. Запах немытых тел, кислого пота, испражнений и табака.

Я открыл глаза. Надо мной нависал низкий, закопченный потолок из грубо отесанных бревен. В щели забита пакля, свисающая черными от копоти космами.

— Очухался, — голос звучал глухо, будто через вату.

Надо мной склонилась бородатая физиономия. Один глаз прищурен, второй смотрит с усталым безразличием. В руках у мужика была глиняная кружка со отколотым краем.

— Пей, Семён. А то совсем засохнешь, как вяленая рыба.

Я жадно припал к кружке. Вода была теплой, отдавала тиной и болотом, но казалась вкуснее самого дорогого французского вина, которое мы открывали на корпоративах в честь закрытия года.

Я отстранился, тяжело дыша, и уставился на бородача.

«Семён. Значит, реципиента зовут Семён. Принято. Обновление базы данных», — отщелкал мой мозг, фиксируя новую вводную.

Никакой паники по поводу чужого имени не было. Только хладнокровная регистрация факта. Мое прошлое имя осталось там, в мире офисных кулеров с пластиковыми стаканчиками, одинаковых девиц с утиными губами и таблиц Excel. Здесь, в суровом мире воинствующих мужиков, я — Семён. И с этим придется работать.

— Где я? — мой собственный голос звучал чужим, скрипучим.

— Известно где, в лекарской избе, — хмыкнул бородач, забирая кружку. — Батя-сотник, которого ты на горбу припёр, живой пока. Вон, в углу лежит, стонет. А ты, Сёма, везучий. Выдохся ты, да пару неглубоких порезов и синяков. Отлежаться надо.

Он отошел, шаркая стоптанными поршнями, а я попытался приподняться на локтях, чтобы осмотреть свои «апартаменты».

То, что я увидел, заставило волосы на затылке зашевелиться.

Если я ожидал увидеть хотя бы подобие полевого госпиталя из фильмов про войну с чистыми простынями, сёстрами милосердия и подобием порядка, то реальность с размаху ударила меня мордой о грязный пол.

Это был не госпиталь в традиционном смысле, да и по названию тоже им не являлся. Это была просторная лекарская изба, как и сказал бородач, и, по совместительству, склеп для ещё живых. Вдоль стен на соломе, прикрытой рваными, засаленными тряпками, лежали люди. Десятка два, не меньше. Кто-то тихо выл, закусив кулак, кто-то бредил, выкрикивая бессвязные проклятия, кто-то лежал пугающе тихо. Свет падал из крохотных оконцев под потолком, выхватывая из полумрака кошмарные детали.

Я увидел перевязки. Вместо бинтов — какие-то серые, бурые от старой крови лоскуты, явно надранные из старых рубах или портянок. Никакой белизны, до хлора здесь ещё не одно поколение. Никакой стерильности.

Мухи. Жирные, зеленые мухи роились над ранеными с деловитым гудением, садясь на открытые язвы, ползая по лицам тех, у кого не было сил их смахнуть.

Мой взгляд менеджера по продажам, заточенный на поиск неэффективности и недостатков, буквально взвыл от перегрузки. Изъяны были везде. Тотальная, катастрофическая антисанитария. «Да, это жёстко!» — сказал бы Демид', — подумал я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.

Тут сепсис был не риском, а гарантированной опцией, включённой в пакет услуг.

Я присмотрелся к тем, кто ходил между лежаками. Казаки. Те самые «легендарные воины», о которых с таким придыханием писали в учебниках.

Иллюзии рассыпались в прах быстрее, чем карточный домик на ветру.

Никакой дисциплины. Двое сидели прямо на лавке у входа, громко гоготали и резались в кости, пока рядом кто-то умирал, хрипя простреленной грудью. Третий, с перемотанной грязной тряпкой головой, хлебал что-то из фляги, явно не воду, и орал на четвертого, требуя вернуть долг.

— Эй, ты, пёс шелудивый! — орал он. — Верни монеты, а то я тебе вторую ногу прострелю, чтоб одинаковые были!

Это было похоже не на элитное воинское формирование, а на раздолбанный ЧОП из девяностых. Сборище вооруженных маргиналов, где каждый сам за себя, где понятие «субординация» существует только до первой чарки, а тактика сводится к пьяной удали: «Эх, раззудись плечо, рука размахнись!».

Неорганизованная толпа. Сброд.

Дверь распахнулась, впуская сноп яркого дневного света и клубы пыли. В помещение ввалился грузный мужик в кожаном фартуке, на котором бурые пятна наслаивались друг на друга, как годовые кольца на деревьях. Руки по локоть были в чем-то красном и липком.

Местный эскулап. Или, правильнее сказать, коновал, одинаково уверенно резавший и людей, и скотину.

Он прошел к центру, где на столе прямо среди объедков и чьей-то шапки лежал набор инструментов: жуткого вида клещи, пила с крупными зубьями (такой дрова пилить, а не кости), и кривой нож.

— Ну, кого тут резать следующим? — весело гаркнул он, вытирая руки о фартук, чем только размазал грязь. — Тащите того, с ногой! Гнить начала, смердит мочи нет.

Двое так называемых «санитаров» подхватили молодого парня с дальней лежанки. Тот заорал, задрыгал здоровой ногой, пытаясь вырваться, но его грубо швырнули на стол.

Я смотрел на это, и внутри меня закипала холодная, злая ярость. Это было грубо и криво. Это было варварство. Это было расточительство. Это была порча человеческого ресурса.

Коновал подошел к столу. Он даже не ополоснул руки. На его пальцах я видел черную грязь под ногтями, смешанную с засохшей кровью предыдущих пациентов. Он взял нож, осмотрел лезвие и… просто плюнул на него, протерев большим пальцем.

— Так, держите его крепче! — скомандовал он.

Терпение лопнуло.

Встать было тяжело, колени дрожали, но я заставил себя подняться. Шаг. Второй.

— Стой! — мой голос прорезал гвалт и стоны, как хлыст.

В избе повисла тишина. Коновал замер с ножом в руке, медленно повернул ко мне тяжелую, бычью голову.

— Едрить! Чего тебе, Семён? — буркнул он, опасно сузив глаза. — Жить надоело? Или тоже отпилить чего хочешь? Ложись, по милости моей, сегодня — за полцены возьму.

В углу загоготали игроки в кости.

— Руки, — произнес я четко, тоном, которым обычно отчитывал нерадивых стажеров за сорванные дедлайны. — Помой руки. И нож прокали на огне.

Коновал уставился на меня, будто я заговорил на птичьем языке. Потом его лицо расплылось в глумливой ухмылке.

— Ишь ты, барин выискался, — протянул он, обращаясь к зрителям. — Руки ему мыть! А может, тебе еще и задницу зольной водой подмыть?

Смех стал громче.

— Да тут веселья никакого нет. Ты сейчас занесешь ему инфекцию, — продолжал я, игнорируя смех. Я подошел вплотную к столу. Теперь нас разделяло полметра. — Грязь с твоих рук и от твоего плевка на нож попадет в рану. Начнется нагноение. Гангрена. Или заражение крови. Он сдохнет через несколько дней в муках. Ты не лечишь его, ты его убиваешь.