— Что у вас там? — донесся встревоженный вопрос.

— Он взят, — пробурчал я. — Все нормально. Мы беседуем. Ждите внизу.

Некоторое время в эфире царило настороженное молчание. Затем далекий голос подозрительно и с неохотой произнес:

— О`кей…

Контуженный мною секретчик, перекособоченный кандалами, замычал и тяжко перевернулся на бок, звякнув осколками моего бывшего замечательного столика.

Я осторожно присел на диван, превозмогая с каждой минутой усиливающуюся боль в груди.

Паршивая это штука — переломанные ребра, хотя и не смертельная. Причиняет большие неудобства, препятствуя глубокому дыханию и резким телодвижениям. И никакими лекарствами тут не поможешь — покуда не срастутся косточки, терпи, сопя от большого огорчения…

В дверь позвонили.

— Угу? — спросил я неопределенным голосом из безопасного — для возможной пули — удаления от двери.

Некоторое время за дверью молчали. Молчал и я. Наконец последовал озлобленный приказ:

— Паркер, открой…

— Щ-щас! — сказал я по-русски. С издевочкой. — Размечтались!

В дверь кто-то агрессивно ломанулся, но тут послышался далекий голос, что-то изрекший по рации, от двери поспешили прочь удаляющиеся шаги, и — наступила тишина…

Спустя пять минут дверной звонок брякнул вновь.

— Ну? — устало спросил я.

— Толя, это Сергей, открывай, все в порядке…

Я позволил себе совершить рискованный, с точки зрения эсэсовского дедушки Курта, поступок: заглянул в смотровой глазок, откуда порой способна вылететь, долбанув простачка в глаз, пуля…

В сплющенной мутной сфере виднелось лицо Сергея, а за ним, в узком пространстве коридора чернела едва ли не рота полицейских…

Настоящих, понятное дело.

И я открыл замки.