Сапрыкин бросил газету и стремительно рванул к воротам, противоположным тем, где скрылся цыган.

— Гражданин! — тут же последовал окрик. Боцман нервно оглянулся.

— Да-да, это я вам, товарищ, — сказал постовой милиционер, — негоже тут сорить!

— Извините, — пробормотал Николай Иванович, подобрал газетный лист и, стараясь не бежать, пошел на выход. "Идиот, — ругался он про себя, — я же его за эту газету чуть не пристрелил с перепугу"

Оба дураки, решил Сапрыкин, направляясь домой. Эйдорф пропал — и черт с ним. На Боцмана чекисты пока не вышли — руки коротки, значит пора потихоньку отрываться. На этот случай у него припасена путевочка в район от губкома, настоящая, с печатью.

У калитки он опять оглянулся — на этот раз на улицу. Царство томной жары и пыли. Николай Иванович вошел, закрыл щеколду и направился к крыльцу. Замок цел. Сапрыкин отпер его ключом и закрыл за собой.

— Это ты, дядька Микола?

— Я, — Николай Иванович зачерпнул ковшом колодезной воды из бочки, жадно выпил.

Мальчишка валялся на диване, болтал ногами и слушал через наушники детекторный приемник. Боцман подошел и встал рядом.

— Станция Коминтелна, — пояснил Коська. — Ты сего, дядька Микола?

У Боцмана нервно дернулась щека, так бывало после ранения. Он достал из кармана нож и сжал рукоять до боли в костяшках.

— Ты сего?! — Костя вскочил с дивана, путаясь в проводах, уронил на пол приемник.

Боцман сделал шаг вперед, и мальчишка оказался зажатым в угол. Глаза Кости бегали то по лицу мужчины, которому он верил до сих пор, как себе, то вокруг, в поисках выхода.

Сапрыкин замахнулся, но вдруг лезвие дернулось из руки, как живое.

— Бам-мс! — прогремел выстрел.

Боцман с удивлением увидел, что сжимает только рукоятку, а отстрелянное лезвие вонзилось в стену.

— Руки вверх, вы арестованы, мы из ЧК, — раздался сзади знакомый, но огрубевший голос.

— Вижу, — оглянулся Боцман, поднимая руки.

Перед ним стоял Яшка Цыганков с маузером в руке. Чуть сзади держалась Ксанка и еще двое в кожаных куртках. Не потерял, значит, конокрад квалификации, и с замком справился, и вошел беззвучно.

— Я сяду, — пробормотал Сапрыкин и опустился на диван.