Он немного помолчал и вдруг возбужденно заговорил. Но не об акварелях Маясова. А о себе, о своих картинах и этюдах — об их слабом месте: непроработанности рисунка. Он понял это, к сожалению, слишком поздно: после третьего провала на экзаменах. Несмотря на то, что по живописи и по композиции он получил четверки, слабость рисунка сказалась на итоговом балле.

Савелов заглянул в пачку и смял ее в кулаке: сигарет больше не было. Маясов подвинул ему свои. Закурив, Игорь продолжал:

— В общем с институтом не повезло… С той поры и гремлю! Из художников — в монтажники. Мало! Из монтажников — в ремонтники. Мало! Уцепился Андронов за мою контрактуру — в лаборанты сунул. Вкалывай, Савелов, на здоровье! Протирай колбы да пробирки, таскай из цеха в цех бумажки с анализами! Веселая работенка… — В голосе парня были гнев и горечь. — А я, товарищ майор, рисовать хочу! Мне краски по ночам снятся. Вы это понять можете?!.

Видя, что Савелов, попав на свое больное место, опять начинает горячиться, Владимир Петрович решил пока поговорить о другом. Он сказал, что его в определенном смысле интересуют отношения Игоря с актрисой Булавиной.

— Это мое личное дело, — сказал Савелов. — Любовь…

— Да, это вопрос деликатный, — согласился Маясов. — И все-таки я позволю себе спросить: всегда ли человек имеет моральное право на это чувство?

— Любовь выше всякого права, — усмехнулся Савелов.

— Ваша любовь?

— Наша с ней.

— Ну, а если существует любовь  е г о  с ней?

— Ирина не любит своего мужа.

— Вы в этом уверены?

— Я уверен только в том, что я ее люблю.

— Все остальное вас не интересует?

— В этом смысле — нет.

— И то, что их трое: муж, жена, сын, то есть целая семья — это вы тоже не принимаете в расчет?

— Расчет и любовь несовместимы.

— Но это же махровый эгоизм!

— По-моему, любовь всегда эгоистична.

— Чепуха! Настоящая любовь там, где человек готов на все ради другого человека.