— Скажи, Алекс, чем могу тебе помочь? — спросил он после того, как Алексей закончил свой рассказ.

— Понимаешь, у меня две цели, — горячо втолковывал Алексей, — разыскать этих карателей и выяснить судьбу Ирмы Раабе.

— Первую цель я понимаю, — размышлял вслух Ганс, — я бы тоже такое никогда и никому не простил. Но зачем тебе эта Ирма?

«Как ему это объяснить получше, попонятнее?» — прикидывал Алексей. Надо обязательно сказать о том, что большая любовь — это факел, искры которого не должны погаснуть, даже если столько лет прошло. Нет, так ему ничего не объяснишь, Ганс — рационалист, ему надо говорить о том, что произрастает на земле, а не о таких «отвлеченных» материях, как любовь.

— В последнем письме моего дяди есть просьба: если с ним что случится, сообщить об этом Ирме Раабе, — Алексей был уверен, что это Ганс поймет. Он тихо добавил: — Дядя Егор написал это письмо как-то странно, не так как всегда. Наверное, чувствовал, что предстоящий бой может быть для него последним. Ведь говорят же, что опытные солдаты многое предугадывают. Мама рассказывала, как однажды в партизанском отряде дядя весь вечер точил финку. Его спросили: «Зачем?» Он ответил: «Не знаю, но так надо». Ночью этот нож спас ему жизнь, — Алексей вдруг вспомнил, кому он это рассказывает, и покраснел. Но тут же заговорил снова: — Так и получилось — тот бой действительно стал для него последним.

Ганс удивился:

— Какой бой? Ведь война к тому времени закончилась, твой дядя уехал из Германии…

— Все так, дорогой Ганс, но дядя Егор попал на новый фронт. Он погиб, когда громили Квантунскую группировку самураев.

— Не повезло парню, — покачал головой Ганс, — такую войну прошагать, дойти до ее конца и сложить голову, когда самое тяжелое оставалось уже позади. А разве твоя мать не написала Ирме Раабе о его смерти? Она должна была это сделать, насколько я понимаю, она отнеслась с уважением к любви Ирмы и Егора, хотя в те годы это было далеко не просто.

Прав Ганс, словами ничего не объяснить… Встреча капитана и Ирмы еще не состоялась, ее нельзя еще было даже предположить, а между ними уже лежала пропасть, перешагнуть через которую, казалось, невозможно ни сразу, ни даже в отдаленном будущем.

…Шли Адабаши по полевой дороге к своей смерти, гнали их прикладами, сухими выстрелами по отставшим, плетьми, в которые вшиты были свинцовые пули — удар рассекал тело до костей. И, кажется, никогда не закончится скорбный ход большого рода — преодолеют они противотанковый ров и пойдут дальше — в будущее, в горячую и неисчерпаемую память человеческую.