Нет, не заблокировала! Минут через пятнадцать раздался звонок, и я схватил трубку. Если дежурившие за дверью копы что-то и слышали, то никак не отреагировали.

— Алло! — выпалил я.

— Мистер Кастор?

Сухость этого голоса я запомнил, а вот нечеловеческое пуританское спокойствие успел забыть.

— Да!

— Гвиллем у телефона! Чем могу вам помочь?

Объяснив, я услышал смех, в котором не чувствовалось ни малейших признаков юмора: очень похоже на смех трупа!

— А других просьб не будет? — поинтересовался он. Причем ирония выражалась лишь словами, совершенно не проявляясь в безжалостно спокойном голосе. — Походатайствовать о мертвых родственниках или захватить по дороге горячую пиццу?

— Условия обсудим потом, — холодно отозвался я: к дружескому подшучиванию настроение никак не располагало. — А сейчас, не теряя времени, выпускайте своих псов!

Отсоединившись, я с такой силой швырнул трубку на базу, что чуть не разбил ее пластиковый корпус.

19

19

Ждать я не люблю и никогда не любил. Знаю людей, которые умеют заполнять пустоту внутренним созерцанием, или погружаются в психоэмоциональную спячку до тех пор, пока не наступит время Ч. Лично я от нечего делать бьюсь головой о стенку, а в отсутствии стен — о других людей.

Баскиат оставила мне часы, не знаю уж в порыве гуманности или в качестве изощренно садистской шутки. На протяжении вечера я смотрел на них так часто, что едва дыру глазами не прожег.

Минуты шли с черепашьей скоростью, словно ледник, по миллиметру сползающий с горной вершины. «Авторевю» читать расхотелось, и в конце концов я облокотился о подоконник и стал смотреть на Хайгейт-хилл, за которым, словно в замедленном кино, садилось солнце, озаряя могилу Карла Маркса заревом такой красноты, что порадовала бы даже его.

«Если небо красно к вечеру, моряку бояться нечего», — утверждает старая поговорка, но вдруг это все-таки предзнаменование? Буквально за секунду до захода солнца я услышал звук, весьма напоминающий рукоплескания господни, затем бесконечно долгий перезвон китайского «сквозняка» и, наконец, — всхлип разбитого стекла.

В здании больницы сработала пожарная сигнализация (в том числе и датчик, находившийся за дверью моей палаты) и полностью заглушила остальные звуки. Тем не менее я почувствовал вибрацию приближающихся шагов, потом в коридоре раздались крики, а за ними вопль — то ли предостерегающий, то ли угрожающий. Вопль неожиданно оборвался, и мою дверь сотряс удар такой силы, что лопнула верхняя петля.

Дверь накренилась внутрь на пару сантиметров, а со вторым ударом влетела в комнату, едва не задев меня. Вместе с ней упал один из дежурных констеблей, очевидно, потерявший сознание, хотя тусклые глаза остались полуоткрытыми. Тот самый, что швырнул мелочь на пол, заставив меня ползать и унижаться, и все-таки в душе шевельнулся червячок жалости. Шевельнулся и затих.