– Ах ты, грязный содомит, твою мать! Грязный, твою мать, педрила! Для таких, как ты, есть особое место в аду! Поверить не могу: мой родной сын, сын плоть от плоти моей – нормальной, между прочим, – и жарит в задницу каких-то… грязножопых ублюдков! Если это так, то, как пить дать, по материной линии. Так вот чем ты занимаешься – жаришь в жопу мужиков ночами напролет?
– Нет, пап. Обычно это
– Что ты такое сказал?!
– Ты плохо слышал, пап? Лупят в самую что ни на есть жаркую дырку на всем Истсайде. В очередь строятся за квартал, чтобы заполучить меня, особенно черные. Тут один кинг-конг так меня отодрал всухаря, что очко горело, два дня присесть не мог…
– Да я…
– Что
Папашка подступил ко мне, но мне было уже не двенадцать лет. Понятное дело, он был крупнее и толще, но я эту сцену предвкушал уже годами.
– Да я…
– Да иди-ка ты к себе, бля, в комнату и смотри семейную комедию, а в мои дела не суйся. Дать тебе пару баксов на чипсики?
Я шагнул мимо него к себе, но папашка ухватил меня за рукав и потянул обратно.
– Вот взял бы и убил тебя за позор, который ты навлекаешь на нашу семью!
– Убери, блин, руку.
– Гореть тебе в аду, ты…
– Руку убери, гнида.
– Да я…
Я вынул из кобуры «беретту». Да, тогда я уже таскал с собой ствол: а вдруг в какой-нибудь из тех машин окажется шофер и начнет возбухать? Папашка отпрыгнул и напряг перед собой кулачки, как какой-нибудь клерк при ограблении конторы.
– «Да я, да я»… Что «ты», сучий ты потрох? Думаешь, я тебя боюсь?