— Твоя фибула, — говорит Фауста. — Он украл ее у тебя, чтобы навести на тебя порчу.
— Я даже пальцем не прикасался к этому орудию зла, — говорит Крисп, и на какой-то момент презрение в его голосе звучит громче, чем страх.
Я по сей день помню выражение лица Константина. За эту ночь он постарел на десяток лет. Впервые в жизни он выглядит потерянным.
— Так в чем же правда? — шепчет он. — Мой родной сын хотел низложить меня с трона, когда я по собственной воле был готов отдать ему власть и славу, которых он так алчет? Или же это моя жена распространяет страшную ложь и клевету о моем сыне?
— Как ты можешь закрывать глаза на то, что перед тобой? — Похоже, Фауста вот-вот сорвется на истерику. — Или ты готов ждать той минуты, когда все твои дети будут лежать мертвыми перед тобой, чтобы ты наконец мог поверить?
— Поверить, что мой сын и наследник — убийца?
Фауста обхватывает сыновей за плечи.
— Все, я уезжаю вместе с ними в Константинополь. Мои дети не проведут и часа под одной крышей с этим чудовищем. — Она делает шаг навстречу императору. Глаза ее горят гневом. Она на голову ниже Константина, но в это мгновение как будто сделалась с ним одного роста, одной стати.
Он же как будто усох, сжался на глазах. Он не знает, что ему делать. Вициналии должны были стать его триумфом, моментом его безграничной славы и власти, и вот теперь все рушится на глазах.
Юний делает шаг вперед.
— Мне будет позволено?..
Константин кивает.
— В трех днях конного пути отсюда, в Пуле, есть вилла. Губернатор — верный нам человек. Отправьте Криспа туда, с глаз подальше, пока мы окончательно не разберемся, что произошло.
— Нет! — голос Криспа звенит отчаянием. — Если вам нужна правда, оставьте меня здесь, чтобы я мог доказать свою невиновность.
— Если он останется, то я уеду! — заявляет Фауста.
Они оба смотрят на Константина. Его взгляд прикован к некой только ему видимой точке между ними. Лицо каменное, непроницаемое. Вся комната — да что там! Весь мир — теперь зависит от того, что он скажет.
Мне же вспоминаются слова Криспа, сказанные им про епископов в Никее. Мол, им нужен судья. Он и помыслить не мог, что подсудимым окажется он сам. Константин принимает решение. Легкий кивок головы — и этим все сказано. Фауста кланяется. Четыре стражника в белом окружают Криспа и выводят из комнаты. Он не сопротивляется.
— Я кого-нибудь пришлю, — говорит ему вслед Константин, но так тихо, что Крисп вряд ли его слышит.