Нет в мире ничего вечного, время пожирает всякую розу, и Марлоу – наилучшее тому доказательство. Первым делом меня посетила мысль по мотивам фантастического кино: ее великая красота была инопланетной, пожирала ее, съедала заживо и бросила, оставив лишь обглоданный скелет.
– Вы пришли меня убить? – злорадно и, кажется, даже с надеждой прошелестела Марлоу, склонив голову, точно перед камерой, и явив нам позолоченный профиль. Те же склоны и углы, что в молодости («Профиль, по которому охота съехать на лыжах», – разливался Винсент Кэнби в рецензии «Таймс»), но теперь от прошлого остался только вялый набросок.
– Нет, – спокойно ответил я, сев напротив. – Мы пришли спросить про Кордову.
– Про
Голос ее полнился изумлением, будто ей не приходилось выпевать это имя годами и теперь она обсасывала его, как карамельку.
– Его дочь отбросила коньки, – выпалила она.
– Что вы об этом знаете? – удивился я.
По-видимому, мы недооценили здравость ее ума.
– У девчонки не было ни шанса, – буркнула Марлоу себе под нос.
– Что-что? – шагнул к ней Хоппер.
Зачем он ее прервал? Убил бы пацана, честное слово. Хоппер сел в соседнее бархатное кресло. Марлоу проницательно улыбнулась:
– Это, я так понимаю, Тарзан, Грейстоук, повелитель обезьян[87]. Не дотягиваешь – еще надо рычать и махать дубиной. Интересно, как тебе пойдет набедренная повязка. А тут у нас кто? – ядовито осведомилась она, вперившись в Нору. – Кордебалет. Ты, Дебби, так ноги не разведешь, чтобы в середину взяли. А вы, – и она повернулась ко мне, – недоделанный Уоррен из «Красных»[88]. Вы трое – пердеж художественно озадаченных. И вы спрашиваете про
– Кончай дурочку валять, актриса, – сказал Хоппер.
– Она не валяет, – вполголоса возразила Нора, чопорно присев на диван.
– Мы не уйдем, пока не расскажете…
– Хоппер, – оборвал я.
– В таком случае мы, я так понимаю, будем сожительствовать. Ты спишь в гостевой. Я больше быков не укрощаю. Но имей в виду, простыни не меняли с тех пор, как я спала с Гансом, – они еще липкие.