В жутких последних кадрах он сонно ее обнимает, а она, сна ни в одном глазу, смотрит в темноту их аккуратненькой спаленки – картина, где сгустились все представления Кордовы о тонких связях между людьми, о черных тайнах души, в предельной гуманности скрываемых нами от тех, кого поистине любим.

Я сфотографировал костюмы на телефон, повесил портпледы на штангу и выключил свет.

В спальне я изумленно застыл.

Постель пустовала.

Холмика нет. Розовые атласные простыни отброшены.

– Мисс Хьюз?

Ответа не последовало. Твою ж мать.

85

Наверняка прячется где-то здесь.

Кресло-каталка стоит у книжного шкафа, дверь закрыта. Я приподнял кроватный подзор из розовой тафты.

Только комья клинекса.

Я рывком раздернул занавески, сходил осмотреть ванную. Пусто. Только две горящие лампочки над замызганным зеркалом, на столике россыпь старой косметики – румяна и меловые пудры, накладные ресницы в пластиковых коробочках, – а за дверью обвис красный халат. Я отодвинул душевую занавеску. На проржавевшем душе болталась замурзанная мочалка, на многоэтажной полке – грязные бутыли. «Прелл». «Брек силк-н-холд». Надеюсь, она мыла голову и после того, как все это выпустили.

Нору я обнаружил в соседней комнате среди чемоданов и старых коробок. Включив лампу, она рылась в шкафу.

– Я потерял Марлоу.

– Что?

– Отвернулся, а она сбежала.

– Но Гарольд же говорил, что она без кресла не может.

– Гарольд заблуждался. Она шустрая, как вьетконговец.