– А второй?

– Второй: я сделаю так, что вся ваша жизнь полетит кувырком.

Через пять минут Елена и Элисон сидели в дальнем уголке кафе. Ее место за прилавком занял какой-то бородач с мужским пучком на голове, которого Элисон называла Раулем. Вытирая кофейные чашки, этот Рауль все время пялился на Елену. Елена же старалась держать себя в руках и не закатывать глаза.

Как только они уселись, Елена без лишних слов сообщила, зачем она здесь. Ничего не приукрашивала, не ходила вокруг да около. Сразу пошла напролом.

Выложила и про убийства, и про таинственные исчезновения, и про не менее таинственные усыновления – словом, всю историю.

Сначала ее собеседница все отрицала.

– Я ничего об этом не знаю, – твердила она.

– Уверена, что знаете. Ведь это вы занимались делами усыновления в агентстве «Надежда и вера». Вы просили Мэйша Айзексона помалкивать об этом. Хотите, я притащу его сюда и он все подтвердит?

– Нет, не надо.

– Тогда давайте пропустим ту часть, где вы делаете вид, будто не знаете, о чем я говорю. Мне плевать на то, что вы продавали детей и все такое.

По правде говоря, Елене было глубоко не плевать. Когда все это закончится, если обнаружатся и другие преступления, она о них обязательно доложит правоохранительным органам и обязательно станет с ними сотрудничать, сделает все, что в ее силах, чтобы эта Мэйфлауэр и Айзексон получили свой срок. Но в данный момент прежде всего надо найти Генри Торпа, а если она призовет на помощь власти, все эти люди закроют рот.

Не к спеху, это дело еще подождет.

– Я назвала вам имена, – продолжала Елена. – Вы помните их?

– Я вела много дел по усыновлениям.

Она снова усиленно заморгала. Вжалась в кресло, подбородок уткнулся в грудь, руки сложила перед собой. Когда Елена служила в ФБР, ей пришлось изучать язык телодвижений, жестов и мимики. Ей было ясно, что Элисон Мэйфлауэр часто подвергалась унижениям и насилию, вероятно физическим. Причем со стороны одного из родителей, или мужа, или же и того и другого. Она часто моргает, значит готовится к чужой агрессии. Съежилась – значит готова уступить, умолять о пощаде.

А Рауль продолжал сверлить Елену взглядом. Ему было лет двадцать пять, от силы тридцать, слишком молод, чтобы быть причиной унижений Элисон. Может быть, этот Рауль кое-что знает о ее прошлом и не хотел бы видеть, как она снова страдает. А может быть, просто чувствует это. Не обязательно быть крутым экспертом, чтобы расшифровать эти невербальные подсказки.

Елена сделала еще одну попытку:

– Вы совершали это, чтобы помочь детям, так?

Элисон подняла голову, глаза продолжали быстро моргать, но теперь в них светилось нечто похожее на надежду.