Она вернулась. Улыбается, целует меня.

— Хорошо ли мы себя вели? Угадай, что я принесла? Галеты.

— Спасибо, но я не голоден.

— Это не может тебе повредить. А еще молоко, яйца, муку.

Я предпочитаю молчать. Чтобы не закричать от отчаяния, стискиваю зубы. Молоко, яйца, а что еще?

Она хвастается покупками. Ее спокойствие и ласковость ужасающи. Я сквозь ресницы наблюдаю за ней; отныне я не перестану наблюдать за ней. Но увы! Я не могу сопровождать ее на кухню, видеть, до чего дотрагиваются, что отмеряют ее руки. Она уже сервирует столик на колесах, берется за поднос. Я удерживаю ее за руку.

— Прошу тебя, — говорю я. — Сегодня утром мне что-то не хочется есть.

— Надо, мой дорогой. Через не хочу. Тебе надо восстановить силы.

Она мягко высвобождает руку и уходит. Я слышу, как хлопают дверцы стенного шкафа на кухне. Что-то задвигается в печь. Гремят кастрюли. Она готовит порцию медленной смерти. И это я тоже объясню во всех деталях. Решено, я закончу свое послание!

Вернувшись, она подкладывает мне под спину подушки, ставит на колени поднос.

— Суп немного горячий. Не знаю, хорошо ли он посолен. Ну же, мой маленький Бернар, выпей, доставь мне удовольствие.

Она присаживается на краешек кровати, зачерпывает суп, и я погружаюсь в хорошо знакомое мне умиротворение. Открываю рот. Суп как суп, никакого привкуса. И все же я держу его на языке перед тем, как решиться проглотить. А потом сразу глотаю. Я плачу! Плачу за тех, кому дал умереть.

— Не правда ли, вкусно? — спрашивает Элен.

— Неплохо.

После бульона — лапша.

— Горькая, — говорю я.

— Бог ее знает, из чего ее делают, — невозмутимо отвечает Элен.

Затем я съедаю кусочек галеты. И все пью, пью. Меня постоянно мучит жажда.

— Твои таблетки, Бернар.

— Если ты настаиваешь.