– Церковь находится всего в пяти минутах отсюда, – продолжает Роберт. Он явно волнуется – это видно по еле заметным складкам на его щеках, наметкам будущих морщин.
– Он просто…
М-да… Тут как раз все непросто. Мне вспоминается выражение лица Макса, его глубокое разочарование.
– Я думаю, он просто захотел побыть один, – в конечном итоге выдавливаю я из себя. – Чтобы переварить все. Успокоиться.
– Ну да, возможно, – соглашается Роберт, но его беспокойство никуда не делось. – Я подумал только, что… – Он засовывает руки глубоко в карманы.
– Мы можем пойти и проверить, – говорю я. – Если у тебя от этого полегчает на душе.
– Ну да, – соглашается Роберт и с облегчением кивает. – Просто мне кажется… лучше, если все мы будем здесь. Вместе.
Я кладу ладонь на его руку и киваю.
– Мы пойдем и приведем Макса.
– И каким образом? – спрашивает Роберт, кивая на дверь.
– Мы можем… запереть ее, – отвечаю я, хотя от одной мысли оставить Туне одну в доме мне сразу становится не по себе. – Мы все равно вернемся быстро. Церковь ведь практически за углом. Как ты и сказал.
Я осторожно поворачиваю ручку и открываю дверь.
Туне по-прежнему сидит в своем укрытии, а поскольку всё вокруг нее тоже осталось неизменным, у меня внезапно создается впечатление, что я вижу перед собой не реальную картину происходящего, а нарисованное изображение, где завалившемуся на бок шкафу, рисунку с открытым ртом, карандашу со сломанным концом и прочим второстепенным частям композиции, не говоря уже о ее главной фигуре, навечно уготовано постоянное место.
– Туне? – говорю я. – Нам надо ненадолго уйти. Мы скоро вернемся, о’кей? И принесем чего-нибудь поесть.
Она не шевелится и молчит.
Я перевожу дыхание и произношу:
– Биргитта.
Ее глаза за челкой вспыхивают, и она издает тихий утробный звук. И мне сразу вспоминается рассказ Туне о тех неделях, когда она жила в мире иллюзий, порожденных ее затуманенным депрессией сознанием.